Я кивнул.

— Ну а он что?

— Сказал, что это не в его власти. О таком может говорить только Ибрагим-хан.

— Странный, и зачем тогда на переговоры пошёл… — сказал я, и сам ответил на свой вопрос: — Время решили потянуть. Думают, что раз они запросили о переговорах, то обстрел прекратится. Хех, наивные…

Я посмотрел на стены, на надвратную башню, где, возможно, находился Ибрагим. Там было несколько силуэтов, но опознать, кто из них кто, с такого расстояния я не мог.

— Скажи им, что сегодня я разговаривать с ними не хочу. Если собираются сдаваться, пусть сдаются. Если хотят договариваться, будем разговаривать завтра, поутру. А требование пусть передаст Ибрагиму прямо сейчас. Оно неизменно — присоединение к Руси. Об остальном поговорить можно.

Пронский кивнул, развернул коня и поехал обратно. Минут пять они с переговорщиком о чём-то толковали, потом князь вернулся и сказал, что передал всё слово в слово.

— Вот и славно, — ответил я.

— БАХ! БАХ! БАХ! — орудия ударили сразу, едва за переговорщиком закрылись ворота.

Ядра легли точно в стену. С кладки посыпалась каменная крошка, над зубцами встало облачко белой пыли. До пролома было далеко, и я это прекрасно понимал. Стены Казани строили на совесть, и было очевидно, что деды нынешних мурз в этот камень вложились всерьёз.

По уму, проще было выломать ворота. Створки сделаны из дерева, а оно ядро плохо держит. Но у ворот всегда самые укреплённые сооружения, там штурмующих ждут в первую очередь. Полезу в ворота и умоюсь кровью. Поэтому я приказал бить в стену на участке, где поблизости стояла всего одна башня. Меньше башен, значит меньше стрел в тех, кто пойдёт в пролом.

Было и ещё одно соображение, из тех, что в учебниках не пишут. Стена для осаждённого… это вера. Пока она целая, за ней можно жить, торговаться и ждать подмоги. А когда она начинает сыпаться у тебя на глазах, что-то сыплется и внутри. Я хотел, чтобы каждый казанец каждое утро выходил, смотрел на растущую трещину и делал выводы.

Как я уже говорил, всё это время рядом стояла Ива. Она тихонько взяла меня за руку.

— Пойдём. Тебе пора передохнуть.

— Ты сама-то как? — спросил я. — Алёна ведь и тебе была близкой.

Ива задумалась. Отвечать не спешила, и я её не торопил. Орудия за нашими спинами перезаряжали, пушкари переговаривались вполголоса, кто-то тащил ядра от передков.

— Честно? — наконец сказала она с грустью. — Я, как и ты, до сих пор не верю, что это произошло. И вроде хочется расплакаться, но… — она сделала паузу. — Ты не плачешь. Значит, и я должна быть сильной.

Я усмехнулся, потому что меньше получаса назад поддался слабости.

— Если надо будет выговориться, я рядом, — я потрепал её по голове. — Мелкая валькирия.

— Эй! Я не мелкая!

— Как скажешь.

Мы ещё немного постояли, понаблюдали, как бьют орудия. Расчёты работали неспеша… банник, заряд, ядро, откат.

— Бах-бах-бах, — снова прогремели взрывы.

Потом я пошёл в сторону своего шатра, и Ива увязалась провожать меня.

— Ты с Иваном после всего произошедшего разговаривала? — спросил я по пути.

Ива покачала головой.

— Нет. Пока жду, когда он сам подойдёт.

— Думаешь, подойдёт?

— Он ко мне привязался, — просто ответила она.

Я наклонил голову.

— Только привязался? Или ты ему понравилась?

— Что ты такое у меня спрашиваешь⁈ — Ива вспыхнула и уставилась себе под ноги.

Значит, понравилась, и она это прекрасно знает.

— Я хочу тебя предупредить, — сказал я, — и напомнить, что он Великий князь. Мы Строгановы, но ему мы не ровня. Сейчас он ребёнок, а ещё пара лет… и он будет смотреть на тебя как на женщину.

Ива молчала, я же продолжил, тщательно подбирая слова. Ива хоть и имела сильный характер, но всё равно оставалась девушкой. Причём ещё мало видевшей в жизни, и почти не обжигавшейся.

— Когда он станет старше, будь ему просто другом. Товарищем по оружию, если хочешь. Но не возлюбленной. Понимаешь меня?

Ива наклонила голову, посмотрела на меня искоса.

— Неожиданные от тебя слова, — по-взрослому вздохнула она. — Я об этом тоже думала и в этом вопросе согласна с тобой.

— Ну, вот и замечательно, — сказал я, и до шатра мы дошли молча.

У шатра мы распрощались. Она пошла к коновязи, к своему Ветру, а я нырнул внутрь.

В шатре я стянул сапоги, лёг и, стоило голове коснуться подушки, провалился в сон.

* * *

Разбудил меня Семён. Вошёл, тронул за плечо, сказал, что пора вставать.

— Долго я проспал? — по ощущениям, я только-только прикрыл глаза.

— Уже утро.

— Вот оно как.

Я медленно сел, потянулся так, что хрустнула спина, и постарался не думать о том, что произошло вчера. Получалось плохо. Ладно, врать самому себе не буду… вовсе не получалось.

— Вестей от Ибрагима не было?

— Нет, — ответил Семён. — Ночью трое пытались пробраться через ров, но их заметили. Одного из арбалета подстрелили, двоим удалось уйти.

— Тот, которого подстрелили, выжил?

— Нет, — ответил Семен.

Я кивнул, спросил.

— Больше гонцов из Москвы не было?

— Тоже нет.

Я потёр лицо ладонями. Гонцы от Марии Борисовны придут, тут и гадать нечего. Вопрос был в другом… что будет в её письме, и поверю ли я хоть одному слову.

— Ясно. Как у Ярослава дела? Протрезвел?

— Протрезвел. И уже просил с тобой поговорить.

Я немного подумал и кивнул. Вышел на улицу, умылся ледяной водой из бадьи, чтобы согнать остатки сна, и попросил Семёна с парой курмышских дружинников привести моего шурина.

Ярослав показался через несколько минут. Лицо помятое, на скуле синяк, оставшийся после моего удара. Он шёл и растирал запястья… стало быть, моё указание насчёт цепей исполнили на совесть, перетянули от души. Я молча показал ему на скамью рядом с собой. Дружинники подали нам по чашке каши.

Ярослав от своей отмахнулся.

— Кушай, — сказал я. — На голодный желудок разговор у нас с тобой вряд ли выйдет. А поедим, тогда и поговорим.

Он нахмурился, но руку за чашкой всё-таки протянул. Начал есть. Судя по тому, как заработала ложка, аппетит у него проснулся зверский.

Я усмехнулся.

— Тебя что, вчера вечером не покормили?

— Нет! — резко, со злостью ответил он. Замахнул ещё пару ложек и продолжил, распаляясь. — Это же надо было! Меня! Княжича! Заковали, как какого-то смерда!

Я отложил свою чашку.

— А ты не забыл, что происходило на Девичьем поле? Когда ты попёр против Великого князя Ивана Васильевича, а? Напомнить, чем это чуть не кончилось? Он же тебе голову хотел отрубить… А, нет, подожди, — я хлопнул себя по колену. — Точно. Голова с плеч… это была бы честь. Он тебя позорной смертью хотел казнить. ПОВЕСИТЬ! И смотрю, уроков ты из этого не вынес никаких. Что это за скачки вчера были по лагерю? Про измену орать на всё войско?

— Дмитрий, я хотел… — начал он.

— Я знаю, чего ты хотел, — не дал я ему договорить. — Думаешь, я дурак? Только Иван-то тут причём? Ему одиннадцать лет, он жизни ещё не видел. Для него этот поход, первый выход в большой мир. И каким он его запомнит? Он врага видел в татарах. А теперь, твоими стараниями, будет искать врагов и среди своих! Ты головой своей думал, когда это кричал?

Он снова открыл рот, я снова перебил.

— Да помолчи ты. Ничего ты не думал. За тебя всё алкоголь сделал.

Ярослав насупился и какое-то время молча скрёб ложкой по дну. Я смотрел на него, и злость потихоньку выдыхалась. Передо мной сидел брат Алёны. Единственный человек в этом лагере, у которого внутри сейчас было то же самое, что у меня. Только я своё держал за зубами, а он вчера вылил на всё войско.

Он вырос с ней в одном тереме. Дразнил её, таскал за косы, прикрывал перед отцом, когда она сбегала кататься верхом…

— И что теперь будет? — наконец спросил он.

— Что теперь будет…

Я поймал себя на том, что снова закипаю, и сделал несколько глубоких вдохов. Помогло. Не сильно, но помогло.