— Лёв, — тихо спросил Третьяк, когда они проходили мимо очередной мечети, — а чего ж нам попы говорили, что басурмане в дикости живут?

— А того, — так же тихо ответил Лёва, — что попы здесь не были. Ты смотри и запоминай. Мы сюда за этим и ехали.

Про себя же подумал, вот теперь понятно, почему Дмитрий семейных отправлял сюда. Этот город был словно из сказок…

Верфь стояла на берегу бухты.

На деревянных лесах, как позже узнал Лёва, это называлось стапелями, лежали галеры. А народууу… видимо не видимо и, судя по всему, каждый знал своё место.

Сулейман-бек лично привёл их на верфь и передал старшему мастеру. Сказал что-то коротко и уехал. И тут началось.

Мастера приняли русских без радости. Даже не так, их приняли, как принимают лишний груз. Старший турок оглядел всех, поморщился, и махнул рукой в сторону брёвен. Толмач перевёл: «Носить».

И они носили… день носили дубовые стволы от воды к складам. Второй день скоблили старую смолу с вытащенной на берег галеры. Эта работа была крайне грязной и вонючей. Казалось, смола въедалась в ладони так, что и песком не ототрёшь. Таскали воду, мотали канаты, выгребали стружку. Но к кораблям, к настоящей работе, где мастера гнули доски над огнём, их не подпускали и на десять шагов.

Работали до вечера, а уже в темноте трое толмачей учили их своему языку, потому как без этого было никак.

Сами понимаете, что после тяжелого дня учить что-то получалось плохо.

На третбю неделю Лёва не выдержал.

Как раз-таки Сулейман-бек приехал на верфь. Он смотрел заложенную для султана галеру. Лёва бросил бревно, и пошёл к нему через весь двор, не слушая, как орёт вслед старший мастер. Охрана Бека потянулась было к саблям, но Бек остановил их движением ладони.

— Сулейман-бек, — Лёва поклонился. Тут же рядом оказался знакомый по Москве толмач, который стал переводить. — Боярин Строганов с тобой договаривался, что нас будут учить строить корабли. Слово было дано. А мы третью неделю брёвна таскаем да смолу скоблим. Это и дома умеют. За этим не стоило море переплывать.

Толмач, побледнев, перевёл. Но Сулейман-бек не разгневался. Он посмотрел на Лёву долгим изучающим взглядом и улыбнулся.

Ответил он неспешно, и толмач переводил кусками.

— Бек говорит: скажи, Лев, сын Семёна… боярин Строганов говорил, что ты лучник, и отец твой лучник. Если бы я привёл к твоему отцу тридцать чужих юношей и сказал — учи… он бы в первый день дал им свой лучший лук?

— Нет, — подумав ответил Лёва. — Сначала бы заставил тетивы вить. И смотрел бы у кого руки откуда растут.

Бек кивнул, когда ему перевели, и продолжил.

Верфь, говорил Бек, устроена как живое тело. Корабль не начинается с киля… корабль начинается с порядка. Пока человек не знает, где лежит сухой дуб, а где сырой, где смола старая, а где свежая, кто из мастеров режет нос, а кто ставит мачту, тот на верфи всё равно что слепой. Поэтому новичок таскает брёвна…

— И ещё Бек говорит, — толмач замялся, подбирая слова, — мастера уже смотрят на вас. Все три недели наблюдают. Кто работает молча, а кто скулит. Кто глядит под ноги, а кто на корабли. Учить будут тех, на кого не жалко лет. Потому как мастеру жизни на всех не хватит, вот он и выбирает. Так что ты зря думаешь, что вас не учат. Вас уже учат и уже отбирают на кого стоит тратить время.

Лёве немного стало стыдно.

— Передай Беку, — сказал он, — что я всё понял… не дурак, был бы дурак не понял.

Толмач перевёл, и Сулейман-бек рассмеялся.

— Иди работай, лучник. Мне понравилась эта фраза, и я запомню её. И… — сделал он паузу, — могу заверить, что мастера смотрят на тебя чаще, чем на других.

Лёва поклонился и пошёл назад к брёвнам. Но теперь, проходя мимо стапелей, он смотрел. Как какой-то мастер прикладывает доску к ребру. Как двое турков гнут над паром брус, не торопясь, слушая дерево.

И всё запоминал.

Вечером старший мастер, проходя мимо, остановился, глянул на ровный ряд уложенных бревен.

— Эйи.

— «Хорошо», — тут же перевёл про себя Лёва.

Глава 19

н

Шли до Нижнего без спешки… как говорится, войско двигается со скоростью самого медленного солдата. Вот и у нас обстояло всё именно так. Пока мы находились на своей территории, смысла спешить особого не было. Но стоит нам пересечь границу Казанского ханства это изменится.

Как я уже говорил, Иван первые дни не отходил от меня. Потом пристроился к Иве, и дневной переход они осуществляли вместе.

А на четвёртый день произошла неприятная ситуация.

Объезжал я ночью караулы. И вот на южной стороне лагеря я обнаружил спящего караульного. Да, я понимал, что мы были на своей земле, но это не оправдание, чтобы спать в карауле. Тем более, что всего в сотне метров находились телеги с порохом.

Я слез с Барса. Постоял над караульным… честно, хотелось пнуть, но я сдержался.

— Эй!

Парень не пошевелился. Тогда я наклонился и тряхнул его за плечо. Он подскочил, схватился за копьё, выпучил на меня глаза и не сразу понял, кто перед ним.

— Звать как? — спросил я.

— Тришка… Трифон, боярин.

— Чей?

— Дружины князя Юрия Васильевича.

Поняв, что это воин князя Дмитровского, скривился. Пока у нас получалось расходиться сторонами с Рюриковичами. Они не лезли ко мне, я не лез к ним.

— Ты понимаешь, что если бы вместо меня тут прошёл татарский лазутчик с угольком, то всему походу настал бы конец? Сколько людей бы погибло, и в первую очередь ты сам.

Он виновато опустил голову.

На шум подтянулся десятник из дружины Дмитрова. И я приказал сменить проштрафившегося бойца.

Десять плетей и сутки при обозе на самой грязной работе. По меркам этого времени я поступил крайне мягко. Я помнил, как Григорий за сон на посту в Курмыше драл куда жёстче… вот только воин был княжеский.

Юрий Дмитровский нашёл меня к полудню. Подъехал на коне, спрыгнул рядом со мной. С ним был Андрей Меньшой.

— Дмитрий Григорьевич, — начал Юрий, — ты моего человека плетьми наказал. Не спросив меня.

— Наказал, — согласился я. — За сон на посту.

— Он мой дружинник и суд над ним должен быть тоже мой.

Я несколько секунд молчал, потому как понимал, что тут надо быть аккуратнее. Передо мной стоял брат покойного великого князя, Рюрикович!

Вообще сложилась запутанная история с иерархией в войске. Разумеется, войско подчинялось моим приказам. Мария Борисовна назначила меня воеводой великокняжеского войска. Но в глазах простых воинов войско ведёт в поход Великий князь, а я выступаю лишь советником при нём. И получалось, что Дмитров и Меньшой, из-за крови Рюриковичей, стояли выше меня.

В общем, мне просто не хотелось с ними ругаться. Потому как понимал, что ни к чему хорошему это не приведёт.

— Юрий Васильевич, — подбирая каждое слово, сказал я, — в походе суд один… воеводы. Это не моя прихоть, это так заведено от веку. Заснёт твой, заснёт мой, заснёт владимирский и кого хоронить будем? Я твоего человека не повесил. Я его выпорол, чтобы он жил. И чтобы те, кто рядом с ним стояли, тоже жили.

— Ты мог прийти ко мне.

Тут он был прав. И по правде говоря, наверное, так и надо было поступить. По сути, сам же нарушил статус-кво.

Но, с другой стороны, надо было дать понять Рюриковичам, что главный здесь я.

— Мог. Но решил, что сам разберусь. И на то у меня были все права.

Меньшой за его плечом сплюнул на землю. Хотел что-то вставить, но Юрий поднял ладонь, и тот смолчал.

— «Любопытно, — пронеслась у меня мысль, — значит, старший тут всё-таки Юрий».

Разошлись мы холодно. Я понимал, что нажил себе двух недовольных князей, и понимал, что иначе было нельзя. Один раз дашь слабину ради знатной крови, и через неделю весь лагерь будет знать, что княжеским всё можно. А там и до настоящей беды недалеко.