Она искала, где… когда сломалось. Слушала, когда господин пил с друзьями в гриднице, задерживалась у двери чуть дольше, чем надо. Мужчины вспоминали войну на льду… громко, со смехом, перебивая друг друга. Про сына хана, который вышел на честный поединок, а сам нарушил слово и ударил, тогда господин снёс ему голову. Но за такое духи должны были наказать Сайида, а не господина.
Потом слушала, как на льду встретились двое. Старый хан и отец господина…
У её народа есть такой суд. Когда двое выходят один на один и все отступают, их судьбу берут в ладони духи. Что решат, то и будет. И никто третий не смеет коснуться этих весов, потому что весы держат не люди.
Григорий должен был умереть на том льду. Наверное, так было взвешено. Но сильная кровь господина смогла изменить потоки воды. Он влез в божий суд.
Нува никого не винила. У неё не было на это права. Тем более, как винить человека за то, что он спас отца? Она и сама не отдала бы никого из этого дома, дотянись её руки так далеко. Но духи не спрашивают, кто прав. Духи… они мыслят иначе. И раз жизнь была обещана им, но нужную жизнь у них забрали… значит остался долг. И они пошли взыскивать его туда, где проще всего… к нерождённому ребёнку нарушителя. Хозяйка тогда уже носила Аню…
Они потянулись к дитю и, видимо, не смогли взять. Поэтому взяли не жизнь, а только частью. И вместо сына родилась дочь…
Нува не знала точного ответа. И, быть может, не это вмешательство повлияло на потоки воды. Господин много совершил такого, что духи могли воспринять как вмешательство… Кровь его сильна. Сильнее, чем он сам понимает. Он ходит по этой земле, руками творит чудеса, меняет жизни и судьбы людей сам того не понимая…
— «Или понимая⁈» — задумалась Нува. То, что её господин не так прост, она уже поняла.
Слёзы покатились по щекам прежде, чем она их заметила. Нува не стала вытирать. У её народа говорят, слёзы — это вода, а вода уносит тревоги и наделяет людей силой.
Через несколько минут её дыхание выровнялось.
Она сделала всё, что могла. Она просила. Она торговалась. Она отдавала духам свою кровь из надрезов на ногах, свой сон, свои годы, берите, сколько хотите, только отступитесь.
Они не отступились. Но одно ей вымолить удалось, и за это она держалась теперь. Лоа (духи) обещали, что больше никто не вмешается в судьбу господина. Его дорога останется его дорогой. Кривой, кровавой, с потерями, но его. А по своей дороге этот человек пройдёт.
Нува наклонилась к свече и задула огонь.
— Сильным воин не станет, не одерживая победы над сильными врагами. Сильный дух не появится, не встречаясь с потерями. Сильным правителем не стать, не проливая крови, — прошептала она на родном языке, и старые слова легли в темноту.
Она поднялась с лавки, и пошла к лестнице. Легла рядом с сыном и, обняв его, уснула.
* * *
Два дня пролетели так, что я их толком и не заметил. Провожать меня вывалило всё подворье… даже повариха выглядывала из дверей. Кони стояли сёдланные, обоз ушёл вперёд ещё затемно, и по-хорошему мне оставалось только сесть и поехать. Но я понимал, что быстро их нагоню. Спешить было некуда. К тому же ещё в Кремль заехать надо было.
Сначала отозвал в сторону Богдана.
— Ещё раз пройдёмся, — сказал я.
— Дмитрий, мы это уже трижды проходили, — вздохнул он, но спорить не стал. Знал, что бесполезно.
— Значит, пройдёмся в четвёртый. Караулы у ворот днём и ночью. Чужих во двор не пускать, какими бы грамотами ни трясли. Если кто явится от моего имени — гони, я через чужих людей ничего передавать не буду, только с гонцом, которого ты знаешь в лицо. Алёна со двора если куда соберётся, то только с охраной.
— Она же ругаться будет.
— Пусть ругается. Ругань мы переживём, — ответил я. — А вот если с ней что случится, — я сделал паузу, — то ты этого не переживёшь, это я тебе обещаю.
Богдан хмыкнул и кивнул. Мой посыл он понял.
С Инной разговор вышел короче. Всё, что я знал касательно родов, передал Инне. Разве что кесарево сечение она не умела делать. Но я надеялся, что оно ей не понадобится и Алёна родит сама.
— Если хоть что-то пойдёт не так, — наставлял я Инну, — жар, кровь, отёки, что угодно, тут же гонца ко мне. Не «подождём до утра», не «само пройдёт». Сразу шлите и хоть загоните трёх коней… ты поняла?
— Поняла, — серьёзно ответила она. — Я справлюсь, Дмитрий.
По моим самым оптимистичным прикидкам, с Казанью мы должны были управиться до осени. Но прикидки прикидками, а война… штука весьма непредсказуемая.
Потом я подошёл к Нуве.
После той ночи я держался с ней холодно. Не со зла, а просто… даже не знаю, как сказать. Между нами осталась недосказанность… но прожить с человеком под одной крышей столько лет и уехать, не сказав ни слова, я не мог.
Нува стояла чуть в стороне от остальных, с Юрой на руках, и с покорностью смотрела на меня.
— Позаботься о моих, — сказал я и добавил с укором в голосе. — Только без всяких духов, ты меня поняла?
Она как-то криво усмехнулась, но поклонилась.
Я не верил ни в духов, ни в долги перед ними, ни в прочую потустороннюю хрень. Каждый человек сам кузнец своего счастья, я так считал.
Наконец-то я добрался до Алёны. Всю ночь мы кувыркались, насколько позволяло её положение, в кровати. Я просто шагнул к ней, обнял и поцеловал в губы. Абсолютно никого, не стесняясь… ни дружинников у ворот, ни дворни, ни Олены… и остальных. Пусть смотрят. Жена провожает мужа на войну, и нечего тут отворачиваться.
— Возвращайся, — шепнула она мне куда-то в шею.
— Вернусь. Ты мне наследника обещала! Помни это!
Она фыркнула мне в плечо и, когда я слегка отстранился чтобы посмотреть ей в лицо, увидел её улыбку.
Олене я кивнул. Она кивнула в ответ, и отошла к Алёне. За эти годы из влюблённой девчонки выросла женщина с характером, и я был рад, что она будет рядом с моей женой. Они стали словно сёстры, жаль только, что строить свою семью Олена так и не желала. Но это был её выбор и только.
Я вскочил на Барса. И в этот момент ко мне подъехала Ива на Искре.
Алёна сама разрешила ей взять лошадь, рассудив, что в ближайшие месяцы скакать ей самой не придётся, а Искра без дела застоится. И теперь моя сестрица восседала в седле так, что хоть картину с неё пиши.
Кольчуга, сделанная специально для неё, шлем, порты, как у дружинников. К седлу приторочен колчан, с одного бока лук в налучье, с другого арбалет. За спиной щит, в руке копьё. И пара кинжалов на поясе. С ними она обращалась в разы лучше, чем с саблей.
— Ну что, валькирия, — спросил я, — готова?
— Готова, — ответила Ива.
Я оглядел её ещё раз и не нашёл, к чему придраться. Отговаривать её я не стал, потому как знал, что это бессмысленно. К тому же на неё у меня были планы.
Мы ещё раз махнули своим. Алёна стояла на крыльце, подняв руку, рядом Олена с Аней, Нува с Юрой, Анфиса подпрыгивала и махала обеими руками сразу, Инна со Светой… Я развернул Барса и не оглядывался больше.
В Кремле процессия была такая, что наша домашняя рядом с ней смотрелась скромными посиделками.
Великая княгиня провожала сына на войну. На площади перед собором выстроились рынды, бояре стояли двумя рядами, шапки сняты, и посреди всего этого был Иван. В такой же кольчуге, что и на Иве.
Видит Бог, сколько пота, нервов и много чего ещё было потрачено, когда вязались эти две кольчуги из тигельной стали.
Иван старался держать спину прямо и подбородок выше. Получалось, надо признать, неплохо. Только пальцы, которыми он теребил повод, выдавали, что внутри у парня всё ходит ходуном.
Рядом стояли сёстры. Настя смотрела на брата во все глаза, Елена жалась к маме. Тимофея держала на руках няня, а он все норовил потрогать саблю брата или же вернее снять и поиграть ей.
