Питомник открылся под крылом не как цель — как город.

Я такого скопления на земле за всю зиму не видел. После пустых, осевших в снег развалин, после жидких очагов в балках — тут под нами лежало живое, дышащее аэродромное хозяйство: длинная укатанная полоса, серая на белом, исчерченная следами лыж и колёс; вдоль неё, на стоянках, рассыпаны туши Ju 52 — горбатые, трёхмоторные, с гофрированными боками, тускло блестевшими на низком солнце; у двух копошились тёмные точки людей, тянули из брюха ящики на сани, и сани тоже стояли, и лошади, и грузовики у края. Один борт выруливал к полосе на взлёт. Другой заходил на посадку с дальнего края, низко, выпустив шасси, тяжёлый, гружёный.

И вокруг всего этого встала зенитка — та самая, которой Трофимов обещал, что жидко не будет. Она встала не рваными веерами с двух точек, как в очагах. Она поднялась со всех сторон полосы разом, кольцом: двадцатки слитными светящимися строчками, бежавшими вверх по высоте захода, и над ними — чёрные кусты тридцатисемимиллиметровых, частые, ровные, поставленные грамотно, по тем точкам неба, через которые нам только и можно было войти. Немец эту полосу мерил месяц. Он жёг на неё снаряды, которых не жалел больше нигде в котле, потому что без этой полосы котлу было нечем дышать ни дня.

— Группа, цель — стоянки и разгрузка, — передал я. — Я с Воробьёвым — по разгружающимся бортам у полосы. Морозов, Сошников — по дальней стоянке, по тем, что под лыжами. Гладков, Бабенко — полоса, сотками, в середину, под садящегося. Сёмин, Панин — по бензину и по тому, что у грузовиков. Заход один, по моему, и сразу выход креном, не по прямой! Тут пристреляно всё. Пошли.

Я опустил нос семёрки на ближнюю разгрузку, пологим, чтобы видеть цель до самого пуска. Горбатый Ju 52 рос под носом серой гофрированной тушей; у него под брюхом стыли сани, ящики, согнутые фигуры. Поймал в перекрестье корень крыла, где у него баки, выждал, пока туша подползёт под капот, и пустил пару эрэсов, а следом, не отпуская гашетки, положил длинную из пушки — осколочно-зажигательным, по центроплану и по тем, кто застыл под ним. Реактивные легли в гофрированный борт, и борт вспух от центроплана наружу, и пошёл чёрным, жирным, бензиновым, опадая на крыло. Я довернул через сани, прокатил по ним и по согнутым фигурам остатком очереди и тянул вверх, ломая выход вправо.

Воробьёв свалился следом, по соседнему борту, влепил пару эрэсов под центроплан, и второй Ju 52 занялся. Краем глаза, на выходе, я успел разглядеть остальную восьмёрку. Морозов с Сошниковым валились на дальнюю стоянку, где Ju 52 стояли под лыжами в ряд, носами в одну сторону: Морозов всадил реактивные в крайний борт, Сошников рядом накрыл осколочным по тем, кто бежал от бортов к щелям, и отвернул сразу, не довернув добивать, — этой повадке его осень научила, не я. Сёмин с Паниным навалились на край поля, где у заправщиков и грузовиков стыло горючее: у Панина под крылом полыхнуло низкое, чадное — занялся не бензин в баке, а бочки, разложенные у машины, и от них пошло по снегу растёкшимся огнём.

— Командир, бьют со всех сторон! — Ковальчук кричал из задней кабины, перекрывая мотор. — Кольцо! Кусты на выходе, прямо где идём!

— Вижу. Виляй за мной, не зевай сектор!

Над полосой стояла каша. Снизу к нам тянулись светящиеся строчки двадцаток, со всех сторон, ровными нитями; чёрные кусты тридцатисемимиллиметровых вставали выше, на выходе, частые, и в одном из них тряхнуло так, что семёрку приподняло и бросило, и я поймал её ручкой. Дым от горящих бортов уже мешался с дымом разрывов, и в этом дыму ходили наши — то выскакивала из чада чья-то плоскость с красной звездой, то ныряла обратно.

Тот, что выруливал на взлёт, дал газ всеми тремя моторами и попёр по полосе на разбеге — прямо под Гладкова. Гладков завёл свою на полосу, на середину, и отпустил обе сотки в укатанную серую ленту, перед носом разбегавшегося борта. Вспухло дважды, выбросило снег и мёрзлую землю чёрными фонтанами, и в полосе встали две воронки. Разбегавшийся Ju 52 уже не мог остановиться — он влетел колесом в ближнюю, подломил стойку, клюнул носом, и его развернуло поперёк полосы, и из мотора потянуло.

— Полоса! — Бабенко сорвался на крик, дал петуха. — Попали! Один на ней лёг поперёк!

Садившийся с дальнего края шёл на эту же полосу — гружёный, на глиссаде, выпустив шасси, медленный, прямой, как мишень в тире. Он не маневрировал. Ему некуда было: под ним была земля, перед ним — перепаханная нами полоса с горящим бортом поперёк. Сёмин его и взял — не я, Сёмин, оказавшийся в ту секунду выше и сбоку. Прошёл по нему сверху пушкой, от хвоста к кабине, длинной; борт качнулся, провалился на крыло, не дотянул до полосы и пропахал брюхом снег за её краем, ломаясь.

— Сошникова зацепило! — Морозов, рвано. — По мотору!

— Сошников, доклад!

— Держу! — голос сорванный, но не паникой. — Тянет, масло гонит, высоту теряю помалу!

— Тяни на восход, на бреющем, высоту не трогай! — Сошникова я выхватил взглядом по хвосту: он отваливал от дальней стоянки, кренясь, и за ним стелился тонкий серый дымок. — Морозов, при нём! Доведи его до переднего края, дальше не считай! Остальные — второй заход по полосе и стоянкам, и выход!

— При нём, — отозвался Морозов. — Веду на восток.

Я завёл семёрку на второй — короткий, через всё кольцо зенитки, по сгрудившимся у края полосы саням, грузовикам, бензину. Идти вторым по тому же полю, через ту же пристрелянную зенитку, было не то что первым: немец теперь знал, откуда мы валимся и куда тянем на выходе, и встречал не наугад. Я не пошёл прежним следом — зашёл с другого края, наискось, сбивая ему упреждение ещё до боевого. Гладков с Бабенко за мной добили по стоянке остатком осколочных, по тем горбам, что ещё не занялись; Воробьёв держался выше, прикрывая мне хвост от той пакости, что могла свалиться сверху, пока я внизу на цели. Взял в перекрестье тёмную кучу у заправщика, выпустил остаток эрэсов и прошёлся длинной по бензовозу — и сзади, за хвостом, ухнуло высоким, жёлто-чёрным, бензиновым столбом, и от него занялось то, что стояло рядом. Двадцатки шли уже прямо по мне — светящиеся шарики текли навстречу, по крылу, мимо фонаря, — я рванул семёрку с крена на крен, ломая немцу упреждение, вышел рвано, не по прямой.

Что-то ударило в правую плоскость — глухо, коротко, как кулаком по фанере. Машину повело вправо, я придавил её обратно педалью и ручкой, качнул крен туда-обратно — элерон ходил, управление держало.

— Командир, у нас в плоскости дыра, у консоли! — Ковальчук. — Элерон цел, ходит! Дымка нет!

— Вижу по ручке. Терпит. Группа, выход на восток, сбор низом!

Восьмёрка стягивалась из дыма парами, прижимаясь к снегу. Яки сверху качнули крыльями — мол, чисто, истребителя над полем нет, немцу нынче нечем поднять прикрытие со своих сидящих в снегу аэродромов, — и я повёл группу прочь, на восток, тем же низом, каким пришли. Зенитка ещё провожала нас вдогон рваными очередями, но кольцо своё она держала над полосой, а не над степью, и за краем поля строчки оборвались.

Сошников дотянул. Сел не у нас — на ровном за передним краем, на брюхо, у своих; Морозов покачал над ним крыльями, дождался, пока тот выберется из кабины и махнёт рукой, засёк место по дорожной развилке и нагнал группу. Машину спишут. Пилот цел — выскочил из боя сразу, креном, не подставив зенитке брюха, и взяла она его не насмерть, а в мотор. Домой я повёл семерых, восьмой тянул стороной с Морозовым, кренясь на масляном хвосте; и это был первый за том день, когда я заходил на свою полосу, не зная за хвостом ни одной траурной рамки. Восемь подняли, семь привели на колёса, восьмой лёг за передним краем — и пилот вышел из него сам.

Дыру в моей правой плоскости Прокопенко смерил пальцем через тряпку и сказал, что к утру залатает, что консоль цела и лонжерон не задет, повезло. Доклад Трофимов слушал стоя, у карты, и, не дослушав, переправил карандашом синюю двойную обводку полосы крест-накрест — и в этом крест-накрест был весь вывод, какой я мог бы написать словами и не стал.