Первый полёт запомнился навсегда знакомым с детства запахом жаренной рыбы: оказываясь внизу каждый цилиндр мотора делал выхлоп, одновременно выплевывая касторовое масло - которое не циркулировало по двигателю, а обрызгивало брюхо самолета. Да и само это весившее шестьсот килограмм «чудо техники», сделанное из тонких реечек и обшитое покрашенной эмаллитом перкалью, сбоку напоминало небольшую рыбу… Или если смотреть спереди - «этажерку» на «козьих ножках» со страховочной лыжей под шасси. Последняя на случай поломки одной из «ножек» при посадке, что бывало нередко - превращая самолет в глиссер.
Взлетал «Авро» при скорости восемьдесят километров в час и, тем не менее у Дмитрия «захватило у меня дух», когда самолет побежал по летному полю, а потом инструктор Литвинов уверенно оторвал его от земли. Если до этого он ещё сомневался, то после первого же полёта твёрдо решил:
«Я буду лётчиком, чего бы этого мне не стоило!».
Под ним копошились в своих виноградниках крестьяне, справа на голубом аквамарине моря застыли серые утюги кораблей - линкора «Парижская Коммуна», крейсеров «Красный Кавказ» и «Советская Украина», слева и до самого до самого горизонта гладь моря бороздили нещадно дымившие разнообразные суда и судёнышки…
А он – выше всех!
Восторг наполнял его души и поэтому когда Литвинов, подняв самолёт на высоту трёх километров обернулся и спросил:
«Как ты?».
Он поднял вверх большой палец руки:
«Я - отлично!».
Потом инструктор предупредив и спросил, хорошо ли он прикрепился ремнями, стал выполнять фигуры высшего пилотажа - после каждого воздушного «выкрутаса» оборачиваясь и спрашивая:
«Как ты?».
И всякий раз он отвечал:
«Отлично! Давай ещё, товарищ Литвинов».
После приземления тот пожал Дмитрию руку и сказал:
«Молодец, товарищ Панов! Ты будешь лётчиком».
Другие курсанты оказались не такими «молодцами». После первого же «пробного вылета», из каждой десятки отсеялись как минимум трое - охавших и ахавших, бледневших в воздухе, боявшихся высоты. Профессия лётчика оказалась далеко не для всех и ему искренне было жаль замечательных ребят, которые буквально плакали когда их отчисляли с летной школы.
Других отчисляли позже, уже во время так называемых «провозных полетов», когда на самолёте с двойным управлением курсант сам должен был совершать взлёт, выполнить простейшие фигуры высшего пилотажа и, наконец самое трудное и опасное для лётчика – посадку, на которой бились чаще всего. К счастью даже разбившись в хлам, на «Аврушке» редко «гробились» и такие «счастливчики» просто отделывались увольнением на гражданку после нескольких неудачных попыток.
Однако за Дмитрием таких «лётных происшествий» не числилось: он управлял самолётом уверенно и чётко, хотя при первой посадке и дал небольшого «козла». И всего после шестидесяти «провозных полетов» начальство в образе лётчика-инструктора решило, что он уже «созрел» для самостоятельного полета.
Так в марте 1933-го года, для Дмитрия Панова наступил самый незабываемый день в жизни всякого летчика, а кое для кого и последний день. Ибо одно дело лететь с опытным наставником за спиной – готового в любой момент исправить твою ошибку…
И совсем другое – с мешком песка в задней кабине!
Но тем не менее выслушав последний предполётный инструктаж:
«Ничего особенного, собственно говоря, от тебя не требуется. Нужно просто спокойно, без паники, повторить то, что мы вместе проделывали шестьдесят раз…».
Не без холодка в душе и пота лившегося по спине, конечно, Дмитрий Панов взлетел, сделал три круга вокруг аэродрома и сел. Сел, понимая, что взлетел он курсантом, а приземлился уже летчиком - имеющим все основания нашить на левый рукав серебряного орла со звездой и перекрещенными мечами.
Позже, когда все прошедшие отбор научились летать и почувствовав себя не птенцами, а «оперившимися» сталинскими соколами, отчислять начали за воздушное хулиганство. К примеру, один (не самый худший, кстати) курсант улетел далеко из района полётов, снизился до бреющего и гонял ни в чём не повинных мирных крымских татар…
Начальником лётной школы в тот год стал комбриг Жигарев Павел Фёдорович163, за то что «совал свой нос во все дыры» получивший прозвище «Вездесуй», с которым не забалуешь. Воздушному хулигану без долгих разговоров вручили паёк на три дня и показали на ворота.
Позже, один из старейших лётчиков-инструкторов сказал по этому поводу и его слова Дмитрий запомнил на всю жизнь:
«Небо не любит героев, рвущихся в авиационную историю. Придёт время – история сама вас позовёт».
После освоения до совершенства учебного «Авро», они начали изучать боевую машину, разведчик и штурмовик «Р-1». Хоть и такой же «деревянный», этот двухместный самолёт-биплан весил в три раза больше, был оснащён четырёхсот-сильным мотором «Либерти» водяного охлаждения, был вооружён одним пулеметом ПВ-1 на турели и восемью бомбодержателями под нижними плоскостями.
Но вместе с достоинствами имелись и свои…
«Особенности»!
В отличии от всё прощавшей как любящая мать «Аврушки», «Р-пятый» был подобно тирану-отцу очень строг в пилотировании, требовал от лётчика чрезмерного напряжения для точнейшей координации управления педалями и ручкой. Убиться на нем сорвавшись в штопор или перевернувшись во время посадки, было на раз плюнуть.
И «отчисления» пошли уже другого рода: в «Наркомздрав» или в «Наркозем». На кладбище за поселком Сахалин, с каждым курсом всё прибавлялось фанерных пирамидок со звездочками и пропеллерами - под которыми были похоронены ребята, которым «Кача» так и не дала путевку в большую летную жизнь…
На других кандидатов в боевые лётчики это производило такое сильное впечатление, что после очередных похорон, сразу несколько десятков летчиков-курсантов подали рапорта об отчислении.
Ну, что ж… Насильно мил не будешь и их просьбу тотчас удовлетворили.
Другие же наоборот – пристрастились к опьяняющему чувству полёта как к наркотику и требовали от руководства лётной школы только одного – побольше летать, или хотя бы прыгать с парашютом. А уже гораздо позже, Дмитрия даже слышал такое мнение, которое впрочем не разделял:
«Нет худа без добра, это как естественный отбор «по Дарвину». И именно потому, что на подобных «гробах» могли летать только настоящие пилоты, мы имеем первоклассный летный состав».
Перед выпуском из Качинской военной школы пилотов «Имени Мясникова», в жизни Дмитрия Панова произошло ещё одно знаменательное событие: его приняли в ряды Всесоюзной Коммунистической Партии (большевиков). Возможно поэтому, после того как 14 декабря 1933-го года его и оставшихся (трое из десяти) курсантов торжественно выпустили из «Качи» военлётами категория «К-4» (два квадрата на петлицу, что соответствует, примерно, нынешнему лейтенанту), его отправили не в войска - а на шестимесячные курсы командиров звена в Воронеж.
Это было неплохой стартовой ступенью для дальнейшей карьеры, конечно… Но сперва получив положенный двухнедельный отпуск, он поехал в родную станицу чтоб проведать мать, братьев и сестёр. Но главным образом жениться, ибо заневестившаяся за три года Вера Комарова всё чаще и чаще стала в письмах задавать вопрос:
«А на черта ты мне вообще сдался?».
Тем не менее выданная в «Каче» форма из прекрасного темно-синего сукна, украшенная «птичками» разнообразного размера и светло-голубыми петлицами, брюки галифе с голубым кантом, хромовые сапоги типа «бульдог», фуражка защитного цвета – сделали своё дело и сердце красавицы оттаяло.
После похода в ЗАГС и самого скромного застолья, у четы Пановых началась счастливая семейная жизнь - которая не омрачилась даже тем, что первая брачная ночь прошла на кухне, на двух положенных на табуретки досках - которые в самый неподходящий момент «разъехались»…
