И если бойцы Красной Армии чаще всего сдавались от безысходности, от безнадёги - дойдя от голода до отчаяния в «котлах», то солдаты Русской императорской - «поднимали лапки в гору», как-то до обидного обыденно:
«Утром 2 сентября, распивая чай у окошка своей избы в Шавлишках, я наблюдал, как наша артиллерия громит с. Кемели. Затем поднялась сильная ружейная и пулеметная пальба; это роты 8-го Финляндского полка двинулись в атаку. Само движение в атаку было от меня закрыто; но через 20 мин. я заметил густую цепь, выходящую из с. Кемели и быстро углубляющуюся в расположение немцев. Это были несомненно русские, в серых, а не голубых шинелях. Я немедленно схватил телефон, соединился с соседом — подполковником Забелиным, временно командовавшим 8-м полком, и поздравил его с победой.
"Вы смеетесь надо мной", ответил Забелин.
"Да я ясно вижу, как ваши стрелки выходят из Кемели и наступают дальше".
"А вы не замечаете, что у них нет ружей и у многих руки подняты? Сейчас одна моя рота полностью сдалась, бросила во время атаки ружья и ушла к немцам".
Временно командующий 8-м полком был подавлен. Я извинился, сославшись на лучшие чувства, которые мною руководили. В 8-м полку очень горевали не столько по людям, как по винтовкам, которые лежали так близко к немцам, что их нельзя было подобрать157».
И происходило это безобразие не летом семнадцатого, что можно объяснить «разлагающей» большевистской пропаганды - а осенью пятнадцатого, в разгар так называемого «Великого отступления».
Сталину стало смешно:
«Если «Великим отступлением» историки назвали сдачу Восточной Польши (Привисленского края), захваченной ранее части австрийской Галиции и Литвы, то как назвать отступления сорок первого и сорок второго года?!».
Почему так?
Ведь у власти в Первопрестольной не «тиран» Сталин - а царь-батюшка. На селе не колхозы со зверем председателем – а крупные помещичьи хозяйства с душкой-барином. И, мозги всем «любит» не «картавый» парторг – а православный поп с тщательно выработанном в семинарии произношением на церковно-славянском…
А они воевать не хотят!
Тема достаточно сложная, «скользкая», спорить по ней можно долго - а то и вовсе бесконечно, так что будем считать, что…
Такова национальная традиция!
Пока враг не у порога - русский мужик воевать не хочет от слова «вообще»: ни за помещичьи усадьбы, ни за колхозные поля… Ни за православие, на за марксизм-ленинизм… Ни за царя, ни за генерального секретаря.
Что требовали русские мужики при каждом бунте?
Парламента и прав человека?
Словами потомков – «да хрен там»!
Доброго царя, освобождение от платы податей и дачи в рекруты.
И благодарить за такое положение дел надо вовсе не большевиков с их «Окопной правдой», а опять же - Государя Императора и его министров с их «Законом о кухаркиных детях»…
Ведь национальный патриотизм не впитывается с молоком матери, а целенаправленно воспитывается в государственной школе!
Будучи малообразованной, или вообще не получившей никакого образования, большая часть русскоговорящего населения империи в XIX - начале XX веков, с трудом могла представить себе большее политическое сообщество, чем то - что определялось их местными экономическими, культурными и родственными связями. Типичный русский крестьянин на рубеже веков мыслил себя не как «русский» - а как «вятский», «архангельский», «тульский» и так далее. То есть для подавляющего большинства русских понятие «Россия», «Российская Империя» - была пустым звуком. «Родина», «Отечество» - это деревенька с соломенными крышами в которой они родились и выросли и, вёрст сорок вокруг неё.
Недоразвитое национальное самосознание влекло за собой и отсутствие патриотических чувств у населения.
Лев Николаевич Толстой, которого Владимир Ильич Ленин как-то раз в отличии от прочей отечественной интеллигенции назвал не просто «говном нации» - а «Совестью русского народа», писал в конце XIX века:
«Я прожил полвека среди русского народа и в большой массе настоящего русского народа в продолжение всего этого времени ни разу не видал и не слышал проявления или выражения этого чувства патриотизма, если не считать тех заученных на солдатской службе или повторяемых из книг патриотических фраз самыми легкомысленными и испорченными людьми народа. Я никогда не слыхал от народа выражений чувств патриотизма, но, напротив, беспрестанно от самых серьезных, почтенных людей народа слышал выражения совершенного равнодушия и даже презрения ко всякого рода проявлениям патриотизма».
Даже в Русской императорской армии, вместо воспитания патриотизма у призывного контингента военнослужащих, полагалась на самые простые формы шапкозакидательства для поддержания боевого духа… Красная Армия, кстати, это с удовольствием переняла.
В итоге мобилизованный русский мужик, словами потомков – «забил на службу»:
«Мы – пензенские (владимирские, ярославские, рязанские и так далее), до нас германец не дойдёт!».
И штык в землю.
В то время как британская армия в Первую мировую войну обходилась добровольцами(!) до 1916-го года.
И ладно бы простые русские необразованные крестьяне…
Не так было бы обидно.
Германцам в плен сдалось шестьдесят шесть генералов царской армии – вдвое больше, чем было убито в бою. Причём многие сдавались вместе с вверенными им войсками, как к примеру «презренный Бобырь» - комендант крепости Новогеоргиевск…
Они то, что имели против царского режима, у которого даже в мыслях не было их – сволочей в золотых погонах, репрессировать?
Так что и у представителей имущего класса, с патриотизмом тоже не всё было ладно. Недаром граф Н. С. Мусин-Пушкин в 1910-м году писал в Министерство Народного Просвещения:
«…Вся общественная жизнь Германии, проникнута национальным духом, которым, как воздухом, дышит гордая нация… Что же мы видим в Англии? Проникнутые чувством глубокого уважения к своей тысячелетней истории, англичане высоко чтут своих предков, создавших такое мощное и великое государство; почитание старины и английских преданий возведено у них на степень священного культа… Мы, переняв из Германии все наши школьные порядки, всю нашу школьную систему, не переняли только одного - самого главного - их школьного духа, того живительного, национального, патриотического направления, которым проникнута вся немецкая школа».
И потому то, хотя тылы были просто забиты «воевавшими» по кабакам «земгусарами158» дворянского происхождения, на фронте в офицеры приходилось производить имевших хотя бы начальное образование выходцев из мещан, крестьян и даже из пролетариата.
А потом потомки удивляются засилью в Красной Армии генералов с тремя классами образования и на полном серьёзе, пеняют за это товарищу Сталину.
Практически ничего не изменилось и после установления Советской Власти, а в некоторых отношениях стало ещё хуже. Молодой советский интернационалистический режим во главе которого почти все 20-е годы стояла группа «старых большевиков» или иначе – «Ленинская гвардия», отверг саму идею «русскости» в качестве мобилизационной идеи для общества. Мало того, положительные оценки «русскости» в то время официально осуждались как царский «великодержавный шовинизм» - с далеко идущими и не всегда благополучно заканчивающимися последствиями.
Ссылаясь на ставшую догмой строчку из «Манифеста коммунистической партии» Маркса и Энгельса: «рабочие не имеют отечества», идеологи того времени подчеркивали превосходство классового сознания над национальным. Даже в начале 30-х годов, после выдвижения партийной верхушкой лозунга «построение социализма в одной стране», советская пропаганда продолжала рассматривать класс как фундаментальную и решающую социальную категорию… А национальность, как реакционную идеологию - «…которая призвана обосновывать империалистическое хищничество и заглушать классовое сознание пролетариата, ставя непереходимые границы его освободительной борьбе».
