Его поддержал Мехлис:
- Товарищи, ведь вы возьмите по Полевому уставу. Там ясно сказано, что на гауптвахте должны находиться шахматы, шашки, радио и прочие развлечения.
Возмущённый гул в зале, выкрики:
- Развели курорты и санатории для разгильдяев!
- Некоторые оттуда и не вылазиют!
- Водки бы им ещё туда!
- И «мамзелей»!
Взрыв хохота…
Дождавшись тишины Шлемин продолжил:
- Нужно провести обязательно в жизнь, что арест на гауптвахте являлся бы определенным наказанием. Мне кажется, нужно обязательно ввести вопросы тяжёлого физического труда на гауптвахте и строевой подготовки.
Мехлис:
- Это вопрос дисциплины в Красной Армии. Нельзя ограничиться только одним изменением в Уставе. Если в законодательстве имеется ряд изъянов, это не значит, что человек может пять-шесть дней прогуливать, пьянствовать, с завода его увольняют за опоздание на 20 минут, а у нас за прогул он не является дезертиром, и если только он прогуляет семь дней, то тогда его могут судить. И то он отделывается гауптвахтой, где он отдыхает, играет в шахматы и смотрит кино.
Герой Финской войны, командир 70-й дивизии комдив Кирпонос:
- Товарищеские суды мы превратили в говорильню. В училище был и есть преподаватель тактики - пьяница. Ему объявили выговор и прислали к нам, в академию, он проработал немного и напился. Я вызываю его, он говорит, что больше не будет, проходит некоторое время, он опять напивается. На бюро комиссии ему объявляется строгий выговор, но после этого он опять напился. Я ставлю вопрос о немедленном увольнении его из армии, а он все и сейчас продолжает работать. Товарищеский суд вынес решение уволить его из армии, а на это наплевали.
Вспомнив опыт Великой отечественной войны, Сталин предложил:
- А если нам, товарищи командиры, организовать штрафбаты для злостных нарушителей?
Мехлис:
- Уже имеются десять дисциплинарных батальонов, товарищ Сталин. Правда, пока лишь для красноармейцев и младшего комсостава.
Вождь выразил недоумение:
- Раз вашими словами надо начинать наводить порядок в армии «с головы», то в первую очередь надо перевоспитывать товарищей командиров. А то если «перевоспитанный» боец вернётся в часть с командиром-разгильдяем, то он вскоре вновь вернётся в «первобытное» состояние… Или я неправ, товарищи?
Молчат товарищи командиры, друг с другом переглядываются…
Вновь встал комбриг Клич:
- Вы правы, товарищ Сталин! Но когда мы говорили об Особом отделе, прокуратуре, это вопросы больные, но не главные. Главный вопрос состоит в том, чтобы у нас был бы полноправный командир. Вопрос заключается в правах. Нужно создать положение, в котором было бы написано, что командует частью один командир, и никто не имеет права его критиковать, кроме вышестоящих начальников. Главная роль комиссара должна сводиться к тому, чтобы он обеспечил проведение приказов командиров в жизнь. Мы говорим о такой системе в Красной Армии и говорим о командире. Нет у нас авторитетного командира. Этот вопрос не разрешен. Если мы хотим, чтобы был порядок в части, не надо дискутировать, не надо терять много времени на беспринципные вопросы. Надо ввести в вопросы руководства войск высокое выполнение боевых распоряжений, чтобы в этом вопросе у нас было бы одно лицо в части, которое проводит эти распоряжения. Нам нужно пересмотреть Положение.
И вот в этом месте товарищ Сталин, словами потомков – «завис конкретно». Ибо он знал к чему в конечном итоге приведёт вот это «высокое выполнение боевых распоряжений»…
К терриконам трупов в серых шинелях. И к 27-ми миллионам общих потерь СССР в Великой отечественной войне.
***
Из «Послезнания» Сталин вспомнил мемуары некого Никулина Николая Николаевича «Воспоминания о войне», которые произвели на него сильнейшее впечатление.
Летом 41-го года, закончивший среднюю школу автор, сперва со своими сверстниками-одноклассниками попал на курсы связистов, затем на фронт.
Там их как будто специально поджидали:
«В заснеженной Новой Ладоге мы отдыхали день, побираясь, кто где мог. Клянчили еду у жителей, на хлебозаводе. Потом сутки шли по глухим лесам, разыскивая штаб армии. Кое-кто отстал, кое-кто обморозился. В штабе нас распределили по войсковым частям. Лучше всех была судьба тех, кто попал в полки связи. Там они работали на радиостанциях до конца войны и почти все остались живы. Хуже всех пришлось зачисленным в стрелковые дивизии.
— Ах, вы радисты, — сказали им, — вот вам винтовки, а вот — высота. Там немцы! Задача — захватить высоту!
Так и полегли новоиспеченные радисты на безымянных высотах».
Стали лишь покачал головой:
«Притчей во языцех историков будущего станет связь, по которой Красная Армия в разы уступает Вермахту. И винить в этом они будут его – Сталина! Но разве это он посылал (будет посылать) тех «новоиспеченных радистов» на «безымянные высоты» с немцами?! И если микроскопом колоть орехи и забивать сваи, то стоит ли ждать успехов в микробиологии?!».
Далее автор пишет:
«В армейской жизни под Погостьем сложился между тем своеобразный ритм. Ночью подходило пополнение: пятьсот — тысяча — две-три тысячи человек. То моряки, то маршевые роты из Сибири, то блокадники (их переправляли по замерзшему Ладожскому озеру). Утром, после редкой артподготовки, они шли в атаку и оставались лежать перед железнодорожной насыпью. Двигались в атаку черепашьим шагом, пробивая в глубоком снегу траншею, да и сил было мало, особенно у ленинградцев. Снег стоял выше пояса, убитые не падали, застревали в сугробах. Трупы засыпало свежим снежком, а на другой день была новая атака, новые трупы, и за зиму образовались наслоения мертвецов, которые только весною обнажились от снега, — скрюченные, перекореженные, разорванные, раздавленные тела. Целые штабеля…
…В начале войны немецкие армии вошли на нашу территорию, как раскаленный нож в масло. Чтобы затормозить их движение не нашлось другого средства, как залить кровью лезвие этого ножа. Постепенно он начал ржаветь и тупеть и двигался все медленней. А кровь лилась и лилась. Так сгорело ленинградское ополчение. Двести тысяч лучших, цвет города. Но вот нож остановился. Был он, однако, еще прочен, назад его подвинуть почти не удавалось. И весь 1942 год лилась и лилась кровь, все же помаленьку подтачивая это страшное лезвие. Так ковалась наша будущая победа.
Кадровая армия погибла на границе. У новых формирований оружия было в обрез, боеприпасов и того меньше. Опытных командиров — наперечет. Шли в бой необученные новобранцы…
— Атаковать! — звонит Хозяин из Кремля.
— Атаковать! — телефонирует генерал из теплого кабинета.
— Атаковать! — приказывает полковник из прочной землянки.
И встает сотня Иванов, и бредет по глубокому снегу под перекрестные трассы немецких пулеметов. А немцы в теплых дзотах, сытые и пьяные, наглые, все предусмотрели, все рассчитали, все пристреляли и бьют, бьют, как в тире. Однако и вражеским солдатам было не так легко. Недавно один немецкий ветеран рассказал мне о том, что среди пулеметчиков их полка были случаи помешательства: не так просто убивать людей ряд за рядом — а они все идут и идут, и нет им конца.
Полковник знает, что атака бесполезна, что будут лишь новые трупы. Уже в некоторых дивизиях остались лишь штабы и три-четыре десятка людей. Были случаи, когда дивизия, начиная сражение, имела 6-7 тысяч штыков, а в конце операции ее потери составляли 10-12 тысяч — за счет постоянных пополнений! А людей все время не хватало! Оперативная карта Погостья усыпана номерами частей, а солдат в них нет. Но полковник выполняет приказ и гонит людей в атаку. Если у него болит душа и есть совесть, он сам участвует в бою и гибнет. Происходит своеобразный естественный отбор. Слабонервные и чувствительные не выживают. Остаются жестокие, сильные личности, способные воевать в сложившихся условиях. Им известен один только способ войны — давить массой тел. Кто-нибудь да убьет немца. И медленно, но верно кадровые немецкие дивизии тают.
