Я сделал вид, что ничего не заметил. Мало ли, человек тесто месит, дело житейское, а что щёки горят, так это от печного жара, известное дело.

— Доброго утречка, Валентина Степановна, — поздоровался я как ни в чём не бывало. — Семён Панкратыч, а я к вам. Есть хороший разговор. Уделите минутку?

— А, Мишаня! — обрадовался Панкратыч, явно радуясь поводу сбежать от неловкости. — Конечно! Я мигом! Валюш, я отойду по делу, скоро буду.

Он стянул цветастый фартук, нахлобучил кепку и выкатился ко мне на улицу, всё ещё пунцовый.

— Ну её, эту выпечку, — пробурчал он, отводя глаза. — Валентина попросила подсобить, тесто тяжёлое, ей одной не вымесить. Вот и того… помогаю. Чего хотел-то?

— Пойдёмте, — я кивнул в сторону его бывшего помещения. — Покажу кое-что. Идёмте, идёмте.

Мы подошли к двери отжатого помещения, того самого, где ещё вчера хозяйничали мажоры. Я повернул ключ и потянул дверь на себя.

Изнутри шибануло такой густой, тошнотворной вонью, что Панкратыч отшатнулся и зажал нос обеими руками.

— Тьфу, мать честная! — прогундосил он сквозь пальцы. — Это чего ж там сдохло-то⁈ Газовая атака, ей-богу! Я такой вони со срочной службы не нюхал!

Внутри по стенам всё ещё пульсировали гнилостные пятна плесени, медленно вздуваясь и опадая, отливая болезненным свечением. Зрелище было апокалиптическое.

— А вот это, Семён Панкратыч, — сказал я с удовольствием, прикрыв дверь, чтобы старик отдышался, — и есть ваш билет на свободу.

— Это как? — он непонимающе уставился на меня.

— А так. Помните, вы сокрушались, что договор аренды железный, что выпнуть жильцов нельзя, неустойка разорит? Так вот. Гляньте в свой контракт повнимательнее. В любом таком договоре есть пункт о сохранности и порче имущества. Арендатор обязан содержать помещение в порядке и не наносить ему вреда. А ваши драгоценные арендаторы развели тут агрессивную биологическую угрозу. Токсичную эфирную плесень. Привели помещение в негодность, создали опасность для жизни и здоровья. Это грубейшее нарушение договора с их стороны. А раз нарушили они, то расторгаете вы. В одностороннем порядке. И никакой неустойки с вас. Неустойку, наоборот, можно стрясти с них за порчу.

До Панкратыча дошло. Лицо его медленно расплылось в широченной, недоверчивой улыбке.

— Это что ж выходит… я их законно турнуть могу? И без штанов не останусь?

— Не останетесь, — заверил я. — Зафиксируйте порчу официально. Вызовите спецслужбу по эфирным угрозам, пусть составят акт. С этим актом и с пунктом договора любой нотариус в два счета оформит вам расторжение. Они в наручниках, оспаривать им сейчас некогда.

Панкратыч сгрёб было меня в охапку от полноты чувств, но тут же сник.

— Так-то оно так, Мишаня. Турну я их, спасибо тебе. А дальше что? Кто ж теперь снимет эту вонючую дыру? Помещение-то с такой славой да с такой плесенью никто за версту не подойдёт. Сидеть мне опять без арендатора и дохода.

— Я сниму, — спокойно сказал я.

Панкратыч моргнул.

— Ты⁈ Да куда тебе, ты ж в этой вони задохнёшься!

— Это моя забота, — улыбнулся я. — Помещение мне так и нужно. Так что беру. Только уговор. Раз помещение с вредностью, то и аренду давайте по-божески. Скидка двадцать процентов за вредность. По рукам?

— По рукам! — взревел Панкратыч и всё-таки облапил меня, оторвав от земли. — Мишаня! Спаситель! Да я тебе не то что двадцать, я тебе тридцать скину! Ну ты голова! Всё, бегу к нотариусу, и в эту, как её, в спецслужбу звонить, акт составлять! Сейчас всё оформим!

Он отпустил меня, нахлобучил кепку поглубже и припустил по улице с прытью, неожиданной для своих лет, на ходу выуживая телефон. От недавней пунцовой смущённости не осталось и следа, старик ожил и помолодел лет на двадцать.

Вечер незаметно опустился на город. Приём закончился, команда разошлась по домам, клиника затихла, и я, провозившись допоздна с бумагами, наконец добрался до съёмной квартиры. Олеся была на кухне, хлопотала у плиты, и по всей квартире плыл запах жареной картошки с луком.

Я залюбовался ею. А потом завёл разговор, который мы откладывали.

— Олесь. Может, хватит нам по разным комнатам ютиться? Перебирайся ко мне. Места хватит.

Она обернулась, держа лопатку, и щёки порозовели.

— Миш, ну как ты себе это представляешь? — она смущённо опустила глаза. — Тут же стенки картонные. В соседней комнате Кирюша. Я же при нём… ну, при родном брате за стенкой… я так не смогу. Стыдно же. Он всё слышать будет. Нет, ты что.

— Я, в общем, такого ответа и ждал, — кивнул я. Возразить было нечего, я и сам понимал, что брат за тонкой перегородкой не лучшее соседство для двоих. — Поэтому у меня другое предложение. Давай снимем отдельную квартиру. Свою. Только для нас двоих, без братьев и соседей.

Олеся захлопала ресницами, и на лице у неё проступил испуг.

— Мишенька, да ты что! — она всплеснула руками. — Это же дорого! Отдельная квартира, в приличном районе, да чтобы со зверями пускали. Это таких денег стоит! Мы не потянем. Ты и так на одну комнатушку еле наскрёб, я ж вижу, как ты считаешь каждую копейку.

Я улыбнулся. Пора было раскрыть один маленький секрет.

— За деньги не переживай, — мягко сказал я. — Это давно уже не проблема. Клиника на ногах, поток идёт, богатые клиенты платят щедро. Я ведь в этой комнатушке жил вовсе не от бедности. Я мог бы давно перебраться в нормальное жильё. Я жил тут только из-за тебя, Олесь. Чтобы быть рядом, через стенку. А теперь могу позволить нам обоим жильё, какое захочешь. Выбирай район, выбирай квартиру.

Олеся смотрела на меня во все глаза, переваривая услышанное, а потом вдруг просияла, подлетела и крепко обняла, ткнувшись носом мне в плечо.

— Правда? — выдохнула она. — Своя квартира? Только наша?

— Только наша, — подтвердил я, обнимая её в ответ.

Но радость её тут же сменилась тревогой. Олеся отстранилась, и лоб у неё озабоченно наморщился.

— Ой, Миш, а как же Кирюша? — спохватилась она. — Если мы оба съедем, то он же один в двушке останется. А аренду за две комнаты ему одному в жизни не потянуть, у него зарплата продавца, сам знаешь. Придётся ему всё бросать и в общагу перебираться. Жалко-то как.

— А вот об этом не печалься, — я хитро прищурился. — Кажется, у меня есть для Кирюши идеальный сосед. Точнее, соседка. Ксюша как раз ищет, куда бы съехать. Тихая, ответственная. Вот завтра ей мою комнату и предложу, я ж её освобождаю. И Кирилл при квартире, и человек при жилье. Все довольны.

— Мишка, ты гений! — Олеся звонко чмокнула меня в щёку и снова повисла на шее, сияя не хуже Паскаля. — Всё-то ты придумал, всё устроил!

Она отстранилась, глаза у неё горели уже совсем другим, мечтательным огнём. Принялась вслух перебирать районы, прикидывать, где бы хотела жить, чтобы и парк рядом, и до клиники моей недалеко, и кухня большая, она же готовить любит.

Я слушал её щебет, кивал, подбрасывал словечко, на душе у меня было тепло и спокойно, как не было давно. Картошка шкворчала на сковородке, за окном догорал майский вечер, рядом строила планы любимая женщина.

После всех этих дней с укусами, ядом, газетами и шпионами это простое домашнее счастье казалось мне самой большой наградой из всех. Старик во мне, переживший одиночество долгой первой жизни, тихо радовался, что на этот раз всё складывается иначе.

Утро следующего дня застало меня в пет-пункте раньше обычного. До начала приёма оставался ещё час, в клинике было пусто, только я и Ксюша, прибиравшая в приёмной перед открытием. Я решил, что момент подходящий, и завёл разговор о жилье, тем более что у меня для неё теперь имелось готовое предложение.

— Ксюш, — начал я как бы между делом, перебирая карточки. — Ну что, нашла себе квартиру? Ты ведь говорила, со следующей недели съезжаешь.

Ксюша, протиравшая стойку, замерла. Уши у неё мгновенно вспыхнули.

— Да… — она отвела глаза и заёрзала тряпкой по одному и тому же месту. — Уже почти… ищу вот. Варианты смотрю. Скоро найду.