Я снял халат, взял куртку и вышел из клиники, на ходу открывая Ксюшин список. Аккуратные пункты, галочки, примечания мелким шрифтом, «шпаклёвку бери финишную, не универсальную, Алишер сказал, универсальной он стены портить не будет». Даже в списке покупок был слышен характер Ксюши.

Строительный гипермаркет встретил меня лязгом тележек. Под потолком, на высоте хорошего третьего этажа, гудели погрузчики, объявления о скидках на ламинат разносились торжественно по залу.

Грузовых платформ у входа осталось две. Я выбрал ту, что выглядела поновее, и прогадал, у платформы скрипело переднее колесо, и уводило её влево при каждом толчке. Через три ряда мы с ней достигли взаимопонимания, я толкал её чуть левее курса, она скрипела, и в сумме получалась прямая.

Дальше пошла методичная работа по списку. Шесть мешков финишной шпаклёвки по двадцать пять килограммов легли на нижний ярус, и платформа осела с обречённым скрипом.

Сверху добавились две канистры грунтовки, валики, кисти, пачка малярного скотча и ещё десяток мелочей с Ксюшиными галочками. У стойки оформления доставки я заказал крупногабарит, гипсокартон и профили по смете, на адрес пет-пункта, завтра к восьми утра. Девушка за стойкой пообещала «первым рейсом», выдала мне чек длиной с приличный анамнез.

Обратный путь к кассам лежал через отдел обоев и декора, и там я притормозил. Сам не понял зачем. Постоял, глядя на стеллажи, уходившие к потолку рулонами всех оттенков, от белёного льна до тёмного изумруда.

В прошлой жизни я в такие магазины не заходил вообще. Ремонтами Госпиталя занимались подрядчики, интерьерами, нанятые дизайнеры, а я только подписывал сметы и изредка морщился на счёт за итальянскую плитку для холла. Весь этот мир, где человек сам выбирает себе обои на стену, прошёл мимо меня целиком.

Я потрогал рулон винила под декоративный кирпич, на вид от кладки не отличишь, на ощупь тёплый, цена смешная. Рядом стояли обои с тиснением под старую штукатурку, за какие мой дизайнер в той жизни выставил бы счёт как за настоящую венецианскую. Руки чесались взять пробник, приложить к стене, прикинуть. Я, кажется, дозрел до того, чтобы самому поклеить обои, и открытие это меня развеселило.

Попутно голова пересчитала весь наш ремонт в цены той жизни, и вышло смешно. Смета Алишера со всеми материалами стоила меньше, чем мой прошлый Госпиталь когда-то заплатил за один проект зоны ожидания. Сейчас я знал наизусть, почём валик и сколько мешков шпаклёвки уходит на квадратный метр. Понижение в должности пошло мне на пользу.

В эркер надо что-нибудь тёплое, под цвет топлёного молока, Олеся оценит. Вот закончим с клиникой, и займусь.

С этими мыслями я и вкатил свою двухсоткилограммовую платформу в узкий проход между стеллажами с обоями. И встал.

Посреди прохода, перегородив его надёжнее любого шлагбаума, стояла пара. Лет по восемнадцать-девятнадцать обоим, и одеты оба так, что на фоне мешков с цементом смотрелись как попугаи в курятнике.

Парень в белоснежных кроссовках и худи с логотипом на полспины, девушка в чём-то струящемся и в чёрных кедах, которые даже мне, человеку бесконечно далёкому от моды, показались подозрительно нарядными для строительного магазина.

Пара обнималась и целовалась, отрываясь время от времени, чтобы потыкать пальцами в рулоны.

— Зай, ну смотри, — тянула девушка, — вот этот персиковый лучше к дивану подойдёт? Или вот этот пудровый?

— Ой, котик, я не зна-а-аю…

По полу у их ног, на всю длину распущенной поводковой рулетки, болтался зверь. Эфирный лысый пудигль, помесь пуделя с мопсом, без единого волоска, весь в складочках, со злобными выпученными глазками.

Породу эту вывели лет тридцать назад для людей с аллергией, а характер к ней прилагался бонусом, который никому не нравился, включая самих пудиглей. Зверь скучал. Он обнюхивал стеллажи, рычал на проходящих покупателей и явно искал, к чему приложить свою маленькую, но концентрированную злость.

«…скучно… стоим час… лапы холодные… всех ненавижу…»

Рулетку девушка не контролировала совсем, пудигль гулял по всей ширине прохода, как хотел.

Я остановил платформу в трёх метрах и вежливо кашлянул.

— Ребята, простите. Разрешите проехать? Тележка тяжёлая, мне не свернуть.

— Подождите минуточку! — девушка даже головы не повернула, только отмахнулась ладонью с длинными ногтями. — Вы что, не видите, мы цвет в спальню подбираем! Обойдёте!

Обойти с двумястами килограммами на скрипучих колёсах можно было разве что через соседний район. Я вздохнул и включил терпение. Ресурс у меня натренирован хорошо, постоишь сорок минут над операционным столом, подержишь зажим, пока главный думает, и никакая очередь тебе больше не страшна.

Платформа поскрипывала, кренясь влево. Пара перешла от персикового к пудровому и обратно.

— Ребята, — попробовал я ещё раз через пару минут. — Мне бы проехать. Могу даже проконсультировать, пудровый при вечернем свете уйдёт в серый, берите персиковый.

— Мужчина! — девушка обернулась ровно настолько, чтобы показать возмущённый профиль. — Секундочку! Зай, а он прав вообще?

— Ну-у… — протянул зай, разглядывая рулон с таким напряжением, будто сдавал по нему экзамен.

Я перестал ждать быстрых решений и занялся арифметикой. До закрытия записи в клинике оставалось три часа, Пуховику вечером положена прогулка во дворе, а завтра к восьми приедут орлы Алишера, и встречать их лучше выспавшимся. Судя по темпу переговоров о пудровом, спальня этой пары рисковала остаться без обоев до следующего сезона, но мой график их сезонам подчиняться отказывался.

Пудигль тем временем закончил обход стеллажей и обнаружил новый объект. Мою платформу.

Он подошёл, цокая когтями по бетонному полу, и обнюхал нижний ярус. Бумажные мешки со шпаклёвкой интересовали его всё сильнее, зверь прижал складчатую морду к ближайшему углу и втянул воздух с энтузиазмом таможенной собаки.

«…белое… шуршит… добыча?.. добыча!..»

— Не советую, — сказал я ему вслух и толкнул навстречу волну спокойствия.

Волна ушла в складки и там пропала. У пудиглей злость, несущая конструкция личности, и разбирать её снаружи бесполезно. Он покосился на меня выпученным глазом, оскалил мелкие зубы и со всей дури впился в угол мешка.

Плотная бумага треснула, как выстрел. Пудигль мотнул головой, разрывая угол дальше, дёрнул на себя, и из двадцатипятикилограммового мешка ему навстречу ударило облако. Густое белое облако мелкодисперсной финишной шпаклёвки, которое в замкнутом проходе между стеллажами разошлось по всем законам аэрозоля.

Пудигль чихнул и отскочил, мгновенно сменив масть с лысо-розовой на благородную белую. Из соседнего прохода на грохот выглянула женщина с плинтусом наперевес, оценила обстановку и предпочла ретироваться, опыт подсказывал ей, что сейчас начнётся. А облако, качнувшись, плавно осело на то, что находилось в полуметре за ним, то есть на ноги девушки.

Чёрные нарядные кеды покрылись ровным плотным слоем белой строительной пыли. Профессиональный маляр не положил бы ровнее.

Девушка опустила взгляд.

Секунды три она рассматривала свои ноги с непониманием. Потом набрала воздуха, и по гипермаркету, перекрывая погрузчики и рекламу ламината, раскатился визг такой частоты, что у меня заныли пломбы, а где-то в отделе сантехники, судя по звону, дрогнула рука у человека со смесителем.

— А-а-а! Мои кеды! Ты что наделал, придурок⁈ Ты испортил мне ауру и мои новые кеды!

Аура в этом списке явно шла первой. Расстановка приоритетов у молодёжи всегда была загадкой, но тут просматривалась даже система.

Парень среагировал. Бросил рулон, развернулся ко мне и надвинулся, выпятив грудь. Подбородок вздёрнут, ноздри раздуты, кроссовки белоснежные. Пудигль, сам белый по самые складки, крутился у него под ногами и чихал очередями.

— Эй, ты чё, слепой⁈ — набирал обороты парень. — Куда прёшь своей телегой! Это лимитированная «Валенсиага»! Мать из Америки привезла, пятьсот баксов!