Он поднял на меня оба глаза, что у него означало высшую степень серьёзности.

— Обследуйте меня, а? По-настоящему, как пациента. А то вдруг у меня поджелудочная тоже на ладан дышит, а я в неё эклеры.

— Обследую, — пообещал я.

— А мелкий, — он мотнул головой в сторону стационара, — выкарабкается? Он же совсем дохлый. Я таких в лаборатории видел, после опытов.

— Выкарабкается. Он три года в железном ящике продержался, такие живучие.

Я посмотрел на него с непривычным чувством. За всё время нашего знакомства Паскаль просил еду, свободу, гамак, прибавку и признание заслуг. О собственном здоровье он попросил впервые.

— Я и без приборов вижу, что у тебя перегруз печени от сахара, — сказал я. — Морда лоснится, реакции после кормёжки вялые, икота эта твоя. Но раз ты сам дозрел, пошли к эфирографу. Посмотрим тебя.

Эфирограф прогудел и над платформой развернулась полупрозрачная модель хамелеона в натуральную величину. Паскаль, сидевший на платформе смирно, уставился на собственную копию с открытым ртом.

— Это я? Красивый… А почему я внутри жёлтый?

— Вот об этом и поговорим, — я повернул модель и увеличил область живота. — Смотри сюда. Эфирные каналы. В норме они должны светиться зелёным. У тебя они вот такого болотного цвета, а на узлах, вот, вот и вот, жёлтые пробки. Это углеводы, которые твой организм не успевает проворачивать. Каналы забиты, узлы работают с перегрузом. Пока это пограничное состояние. Ещё пара месяцев в прежнем режиме, пара тортиков и пробки станут плотными, а это уже патология, и ты поедешь на тот же стол, что и мелкий, только чистить тебя будут дольше, ты крупнее.

Паскаль смотрел на свои жёлтые пробки не отрываясь. Потом сглотнул.

— А если… не пара тортиков? Если по-человечески?

— Если по-человечески, всё обратимо. Организм у тебя лабораторный, живучий, каналы прочистятся сами за месяц-полтора. Условия такие. Строгая диета, белок и зелень, сладкое только по графику, о нём отдельно. И вот эти капли на язык, дважды в день. Горькие, предупреждаю сразу. Очень горькие.

— Насколько очень?

Я молча капнул ему одну на язык. Паскаль скрутился в спираль, издал звук испорченной волынки и долго перебирал лапами по платформе.

— Понял, — просипел он, отдышавшись. — Очень. Согласен на всё.

— Тогда о графике сладкого, — я выключил эфирограф. — Твой гонорар от Гольдмана в целости. Я заказывал эклеры со спецсоставом под заморозку, и весь твой запас лежит у нас в морозильной камере. Выдача по одному. В неделю. По воскресеньям, после взвешивания и осмотра. Растянешь на полгода, удовольствие дольше и каналы целее.

Паскаль просветлел на глазах, буквально, с болотного до нормального зелёного.

— А мелкому сладкое можно? — вдруг спросил он. — Ну, когда поправится. Я бы ему от своего эклера… кусочек. Маленький. По большим праздникам.

— Ему вообще нельзя, у него поджелудочная. И тебе твой эклер положен целиком, заработан.

— Целиком, — с облегчением повторил Паскаль, и жертвенный порыв отступил. — Ну, я предлагал.

— По воскресеньям, — вернулся он к главному, смакуя. — Эклерное воскресенье. А знаете, док, в этом даже что-то есть. В лаборатории награда по графику это было святое, к ней готовишься, её ждёшь… — тут он спохватился, что упускает момент, и глаза его вернули привычный торгашеский блеск. — А раз я теперь такой сознательный и на диете, может, того… гамак? Вы обещали! Сознательным пациентам гамак положен для укрепления духа!

— Обещал, — согласился я. — Но не сейчас. Ты своим прыжком из торта чуть не довёл мою мать до инфаркта, и это, чешуйчатый, не шутка, у неё сердце. Одним геройством с грифоном такое не закрывается. Доверие восстанавливают долго, режимом и месяцами без фокусов. Скажи спасибо, что гуляешь по клинике по вечерам, а не сидишь в клетке круглосуточно, как тебе бы полагалось.

Паскаль сдулся, повесил голову и поскрёб когтем платформу.

— Понял, — сказал он тихо. — Исправлюсь. Гамак уж больно охота. Я в нём качаться буду. По воскресеньям. С эклером.

Картина была такая соблазнительная, что он даже зажмурился, и мою улыбку я унёс к двери непойманной. Педагогика требовала сурового лица минимум до конца недели.

Уходя, я заглянул в стационар. Геккон спал в карантинном аквариуме на грелке, наеденный своей первой чайной ложкой, Ксюша с Феликсом отрабатывали у вольера Пуховика упражнение «щеколда», и сам Пуховик наблюдал за их манипуляциями сквозь прутья со спокойствием зверя, которому пообещали когда-нибудь интересную ночь.

— Ксюш, — сказал я от двери. — Завтра после смены собирай вещи, устроим тебе переезд. Много времени не займёт.

— Правда? — она просияла и тут же засмущалась. — Ой. Спасибо. У меня вещей-то, рюкзак и Шипучка.

С этими словами я вышел, и пошел домой.

Голоса я услышал ещё с лестничной площадки.

Точнее, голос был один, Кирилла, на повышенных тонах, и он разбивался о спокойные ответы Олеси. Я открыл дверь и прошёл на кухню.

За столом сидела Олеся, спокойная, с невозмутимостью. На коленях у неё, свернувшись, мурчал вольтовый леопардёнок, окончательно переехавший из нашего стационара, и от его шерсти при каждом мурке отскакивали слабые голубые искорки. Перед Олесей на столе лежал договор аренды с закладкой на странице подписей. А над столом нависал красный взъерошенный Кирилл.

— Как это ты съезжаешь⁈ — как раз выдавал он. — Мы же договаривались! Напополам аренду тянуть! Ты мне сестра или кто⁈ И куда ты собралась, с этим… с этим твоим!..

— Я взрослая, Кирюш, — спокойно отвечала Олеся, поглаживая леопардёнка. — Я сама решаю, где и с кем мне жить. Тем более мы с Мишей вместе будем, что тебя не устраивает?

— Всё! Меня всё не устраивает!

— Что за шум, а драки нет? — спросил я.

Кирилл развернулся ко мне и я оценил, что парень накручивал себя, судя по всему, весь вечер.

— О! Явился! — он ткнул в мою сторону пальцем. — Ты вообще охренел мою сестру забирать⁈ Она молодая ещё! Ты ей всю жизнь сломаешь! Съезжают они! А у родителей ты спросил? А у меня⁈

— Кирилл, — сказал я.

— Я старший брат! Я за неё отвечаю! Перед родителями отвечаю, понял⁈ Она не будет жить с мужиком непонятно где, непонятно на какие…

— Кирилл, — повторил я, не повышая голоса, и этот повтор заставил его сбиться. — Сядь. Выдохни. И давай по порядку.

Он не сел, но сбавил на полтона, это уже был прогресс.

— Ты за неё отвечаешь, — продолжал я. — Это правда, и это делает тебе честь. А теперь смотри, что получается дальше. Олеся взрослая женщина. Она работает и зарабатывает. Она сама выбрала, с кем жить, и выбрала, между прочим, не вчера. Завтра меняется только адрес. Твоя опека была нужна ей в пятнадцать. Теперь она её душит, и если ты продолжишь в том же духе, сестра у тебя останется, а вот разговаривать с тобой она будет по праздникам. Тебе это надо?

— Я… — Кирилл открыл рот и закрыл. — Да при чём тут… Я же не… А родителям что скажем? — Кирилл выложил последний козырь. — Они спросят с меня!

— Родителям скажем правду. И не «мы», а я сам. Съездим с Олесей, отвечу на все вопросы. Заодно и с тебя эта повинность снимется. Ответственность за неё с завтрашнего дня беру я, — закончил я. — Официально заявляю. Я со всем справлюсь. Вопросы?

Кирилл постоял ещё, набычившись, поискал, обо что опереть свой гнев, не нашёл и вдруг сдулся. Он опустился на табуретку, ссутулился и спрятал лицо в ладонях. Плечи у него дрогнули.

— Да понимаю я всё, — сказал он. — Понимаю. Живите. Совет да любовь. Просто… — он поднял на нас глаза, и злости в них уже не было, был честный, голый страх. — А я как? Я эту двушку один не потяну. У меня зарплата в салоне знаете какая? Мне аренду в одного платить, это жрать не надо вообще. Мне что, на улицу? Или взрослому мужику к родителям возвращаться?

Олеся охнула и приподнялась, леопардёнок недовольно мурлыкнул. А я улыбнулся, потому что вот теперь разговор наконец дошёл до своей настоящей причины, а с ними я работать умею.