© 2024 by Melissa Wiesner

© Руденкова О., перевод, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Оформление обложки Виктории Давлетбаевой

Посвящается моей итальянской семье.

В особенности бабушке Мэри, которая за сто лет ни разу не отступила от убеждения: перед выходом из дома необходимо собирать распущенные волосы и брать с собой немного еды.

А также моему дедушке Сальваторе; он хоть и не угощал нас ирисками, но наверняка делал бы это…

если бы бабушка Мэри позволяла ему есть конфеты.

Если бы я могла предвидеть катастрофу, ожидавшую меня при выходе из лифта, то непременно бы пошла по лестнице. Но, как назло, именно сегодня я решила избежать утомительного спуска с восьмого этажа, чтобы не предстать перед моим новым боссом в потной блузке и с растрепанной прической.

И вот теперь с ужасом наблюдаю, как по моим брюкам с высокой талией и узором «елочка» расползается предательское кофейное пятно.

–Нет!– Одной рукой пытаюсь удержать капающую термокружку с откинутой крышкой, а другой роюсь в сумке для ноутбука, чтобы достать мини-упаковку салфеток «Клинекс». Откуда-то из-за спины доносится бодрый ритм Build Me Up Buttercup[1].

– Ох… черт, – раздается смущенный голос справа. – Прости, Кэтрин.

Мне даже не нужно поднимать глаза, чтобы понять, кто говорит. Лука Морелли. Ну естественно, во всем виноват он. И в этой жиже цвета мокко, заливающей мою ногу, и в том, что на прошлой неделе я споткнулась о велосипед в почтовой комнате, и даже в пропавших неделей ранее вещах из химчистки!

– Все в порядке…

Я сосредотачиваюсь на оттирании пятна, но все далеко не в порядке. Эти жалкие салфетки явно не рассчитаны на такой масштаб бедствия. Они рассыпаются в руках, оставляя бумажные клочки на брюках.

– О нет.

Мне нельзя встречаться со своим новым боссом в таком виде.

– Стой! Ты делаешь только хуже.

Лука быстро обходит стойку администратора, наклоняется и достает из-под нее аккуратно сложенную тряпку и бутылку воды.

Я отчаянно взмахиваю руками с немым вопросом: «Куда уж хуже?»

Мгновение спустя Лука встает передо мной и протягивает тряпку.

– Попробуй это.

Я выбрасываю изорванную салфетку в мусорное ведро, а когда тянусь за кусочком ткани в его протянутой руке, взгляд невольно задерживается на ярких татуировках, покрывающих все его предплечье. По какой-то причине раньше я никогда не обращала на них внимания, и изящные узоры цветов и птиц становятся для меня неожиданным, но приятным сюрпризом. Должно быть, он закатал рукава своей черной униформы швейцара, когда делал… что бы он там ни делал… в тот момент, когда врезался в меня.

– Почему ты… – я машу рукой в сторону лифта, – танцевал джиттербаг посреди вестибюля?

Лука открывает бутылку с водой и берет меня за запястье, чтобы немного намочить тряпку. Рука у него теплая, а хватка – крепкая. Я завороженно смотрю на татуировку: яркие крылья бабочки-монарха, приземлившейся на цветок эхинацеи. Насыщенные оттенки привлекают внимание, а когда Лука наклоняется ближе, я ощущаю странное, необъяснимое влечение к нему.

– Вообще-то это был каролина шэг, – говорит он, возвращая меня в реальность.

Почему я стою здесь и разглядываю его предплечья, а не еду в автобусе, находясь на полпути к университету? Я перевожу взгляд с его татуировок на лицо, находящееся всего в паре сантиметров от моего. Но сосредоточиться на его темных, пронзительных глазах и бронзовом оттенке кожи не получается. Словно очнувшись, я отступаю от Луки и снова пытаюсь очистить испачканные брюки, но мне удается лишь убрать налипшие кусочки бумаги – кофейное пятно отказывается поддаваться усилиям.

– Миссис Гудвин была чемпионкой по каролина шэгу в Миртл-Бич в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году.

Лука кивает на седовласую чернокожую женщину, пританцовывающую в углу. Для своего преклонного возраста она двигается на удивление ловко.

– Здравствуй, милочка. Прости за брюки.

Пожилая леди машет мне рукой, а затем, поставив левую ортопедическую туфлю поверх правой, изящно кружится на потертом кафельном полу.

– Миссис Гудвин обучала меня движениям, и я не ожидал, что кто-то выйдет из лифта именно в этот момент. – Лука разводит руками, словно говоря: «Ну кто же знал, что так получится?»

Я оставляю попытки оттереть кофейное пятно и бросаю влажную тряпку в его раскрытую ладонь. Разочарование только возрастает. Когда я пришла в «ДеГреко» осмотреть свободную квартиру, по крайней мере еще три человека были в ней заинтересованы. Поэтому я знала, что мне очень повезло получить доступную по цене квартиру в тихом здании. Красивый и очаровательный швейцар показался мне огромным бонусом. После жизни в не самых благополучных районах дополнительная безопасность на входе была для меня важна. А если учитывать ту мимолетную вспышку влечения, когда мы с ним впервые встретились, возможно, это не единственная причина, по которой мне понравился обаятельный швейцар. Но ирония в том, что рядом с Лукой я подвергаюсь гораздо большей опасности, чем когда он куда-то пропадает.

Я прижимаю ладонь к темному пятну на брюках и стараюсь испытывать благодарность хотя бы за то, что кофе не обжег ногу.

– Разумеется, – бормочу сквозь стиснутые зубы. – Кому из жильцов двенадцатиэтажного здания придет в голову спускаться на лифте в восемь утра?

– Ну, справедливости ради, лифт, вероятнее всего, сломан, потому что обычно над дверью загораются цифры, а на каждом этаже звенит звонок, сообщая о том, что кто-то едет. – Лука встряхивает тряпку, и я снова замечаю, как мелькает яркая татуировка на его предплечье. – Нужно будет позвать Данте, чтобы он приехал и починил его.

– Сделай одолжение. – Я скрещиваю руки на груди. – И пока занимаешься этим, может, заодно освежишь в памяти принятые в этом здании правила и нормы? Уверена, там подробно прописан пункт: «Никаких танцев в вестибюле».

Честно говоря, я не уверена, что подобный пункт вообще упомянут в положении здания. И хотя Лука работает швейцаром гораздо дольше того месяца, что я живу здесь, не сомневаюсь, что он ни разу не читал правила и, вероятно, не станет перепроверять их сейчас. Судя по всему, он делает все, что ему заблагорассудится и когда заблагорассудится. Как правило, это сводится к постоянному общению с жильцами и скудному дежурству у дверей. Обычно я стараюсь игнорировать его вольную интерпретацию должностной инструкции, за исключением тех случаев, когда не могу.

Как сегодня.

– Черт, – бормочу я, снова глядя на пятно на брюках. Оно въелось намертво, и я не думаю, что есть какой-то способ спасти их.

Проверяю время на телефоне и чувствую, как сердце начинает биться быстрее. Я тщательно спланировала свое утро так, чтобы попасть на остановку за десять минут до запланированного прибытия пятьдесят четвертого автобуса, который доставил бы меня в кампус ровно за полчаса до завтрака с деканом математического факультета. Это дало бы мне пять минут на дорогу до кафе, пять минут на посещение уборной и двадцать минут на просмотр заметок перед встречей. А на случай, если что-то забуду, – что совершенно исключено – я распечатала расписание и положила его в передний карман сумки вместе со списком дел на сегодня.

Быстро прикидываю в уме варианты решения проблемы. Успею ли я подняться на лифте, переодеться в чистые брюки и вовремя добраться до автобуса?

У меня перехватывает дыхание. А есть ли у меня вообще другие чистые брюки? Мою одежду, которую, по словам работников химчистки, оставили швейцару – то есть Луке, – так и не нашли. До начала моей новой работы еще несколько недель, и я наивно полагала, что успею купить новые вещи. Однако если не разберусь с этим в ближайшие три минуты, то опоздаю на автобус.