С верхней жёрдочки немедленно подал голос Феликс, не упускавший случая надавить на классового врага:

— Раскалывается медленно, товарищ главврач! Чует моё перо, недоговаривает контра! Дайте мне с ним ещё один сеанс пролетарского дознания, и запоёт как миленький, всё выложит!

— Отставить, Маркс, — бросил я. — Сегодня без самодеятельности. Тут терпением брать надо, а не клювом.

Врал он всё так же бездарно. За этим жалким бормотанием явно прятался кто-то или что-то, чего зверь страшился сильнее клетки, темноты и даже грозного Феликса. Дожимать его сейчас, было пустой затеей. Замкнется, заистерит и потом неделю будет шарахаться от моей тени. Я решил подождать. Пусть распробует сытую безопасную жизнь, прирастёт к ней корнями, начнёт ею дорожить по-настоящему. Вот тогда и развяжется язык. Голодного зверя ломают силой, сытого, терпением и временем.

— Ладно, чешуя, ешь и грейся, — я поднялся, разгибая колени. — Но разговор наш не закончен, и ты это себе заруби на чём там у тебя зарубки делаются.

Мы вернулись в приёмную. До открытия оставалось ещё немного, и я решил, что момент удобный для дела, которое давно откладывал.

— Кстати, Ксюша, — спросил я, наливая себе чай из термоса, — как у тебя дела с поиском квартиры? Продвигаются?

Перемена вышла мгновенной. Ксюша, минуту назад звонко щебетавшая про эволюции, разом потускнела, опустила глаза в ведомость и принялась чересчур старательно ровнять и без того идеально ровную стопку бланков.

— Да всё хорошо, Михаил Алексеевич, — пробормотала она в стол. — Нашла уже вариант. Вы не волнуйтесь, всё устроилось.

— Ксюша, — я отставил кружку. — Когда у человека всё хорошо, он не прячет глаза в бумажки и не ровняет стопку в десятый раз. Колись давай. Что за вариант?

Она вздохнула, сдалась, и плечи у неё поникли.

— Тут, на районе, за вменяемые деньги вообще ничего нет, — призналась она тихо. — Совсем пусто. Я нашла комнатку, но на другом конце города. Дешёвую, чистенькую. Буду ездить на двух автобусах с пересадкой, час туда, час обратно. Ничего страшного, я привыкну, я выносливая, и в книжке читала, что час в дороге можно с пользой проводить…

— Стоп, — сказал я. — Два автобуса. Пересадка. Час в одну сторону.

— Так ведь дешевле же выходит…

— Никаких двух автобусов, — отрезал я. — Будешь искать здесь, в пяти минутах ходьбы. А чтобы потянуть здешние цены, я с этого месяца поднимаю тебе зарплату.

Ксюша вскинула голову, и на лице у неё проступил неподдельный ужас.

— Нет! — выпалила она. — Михаил Алексеевич, нельзя же! Вы копите на расширение, у вас каждая копейка на счету, соседний зал, оборудование, второй администратор! Нельзя мне платить больше, когда дело на таком месте висит! Я лучше на трёх автобусах, я лучше пешком, я…

Что-то тёплое и тяжёлое повернулось у меня под рёбрами. Эта девочка, которая ночует в подсобке на скрипучей раскладушке и считает чужие деньги до последнего рубля честнее, чем иные считают свои, отказывалась от прибавки, оттого, что боялась подвести общее дело и пустить по ветру наши накопления.

— Ксюш, — сказал я мягче. — Мы накопим, и очень скоро. Никуда наши миллионы из сейфа не денутся. Но мне для дела позарез нужен живой, выспавшийся ассистент с ясной головой, а не сонный зомби, который второй час трясётся в маршрутке и клюёт носом над кассой. Ты пашешь тут без выходных, живёшь прямо на работе и держишь всю эту контору на своих худеньких плечах. Ты это заслужила давно. И вот что, Мельникова, это не обсуждается. Считай, врачебное предписание.

Она смотрела на меня, словно не веря своим ушам. А потом просияла.

— Я… я буду работать ещё лучше! — выпалила она, сорвалась с места и порывисто кинулась мне на шею, обняла крепко, как обнимают только своих, родных. И тут же, опомнившись, отскочила, заполыхала и принялась суетливо поправлять очки. — Ой. Простите. Спасибо вам. Огромное спасибо, Михаил Алексеевич.

— Иди уже, открывай, — проворчал я, пряча улыбку в кружку. — Вон и Шестаков ползёт на горизонте.

Саня и впрямь ввалился в дверь, зевая во весь рот, с помятой со сна физиономией.

— Здорова всем, — буркнул он, плюхаясь на стул. — Чё я опять пропустил? У Ксюхи лицо подозрительно довольное, аж светится.

Ответить ему никто не успел. Над дверью звякнул колокольчик, и понеслось.

Без Денисова крутиться пришлось втроём за четверых. Гольдман, надо отдать ему должное, слово держал железно, с самого утра от него потянулись клиенты, и не абы какие, а с эфирными редкостями, за которых платили не торгуясь. Пятеро богатеев за один день, один другого холёнее.

Первой принесли сапфировую шиншиллу, крошечный комок серебристо-голубого меха ценой с приличный автомобиль. Хозяйка, дама с поджатыми губами, жаловалась, что зверёк вялый и плохо ест. Я прогнал сканером и нашёл причину, в почках у шиншиллы поблёскивал эфирный песок, мелкая кристаллическая взвесь.

— Чем поите? — спросил я.

— Только специальной минеральной водой, — гордо ответила дама. — По шестьсот рублей бутылочка, с особым минеральным составом, для блеска шерсти.

— Вот этот особый состав вам почки зверьку и засадил, — я отложил сканер. — Минералы из воды хороши для шерсти и скверны для выделительной системы мелких эфирных грызунов. Соли копятся, превращаются в песок и не выходят. Промоем сейчас капельницей, дома переводите на простую фильтрованную, а блеск никуда от вас не денется, обещаю.

«…тяжело внутри… колет… а вот так легче… вода течёт…»

Шиншилла, пока я ставил ей тоненький катетер, прислала мне тихую благодарную волну, и вялость её к концу процедуры заметно отступила, зверёк завозился и потянулся к миске. Дама расплатилась по прайсу не моргнув, промывание, капельница, консультация, почти пятнадцать тысяч одним росчерком.

Следом от Гольдмана пожаловал господин с грозовым вараном, редкой эфирной породы, чешуя которого при волнении искрила синими разрядами. Варан хандрил и отказывался греться под лампой. Я осмотрел зверя и нашёл банальное для экзотики, хозяин держал террариум у сквозняка, и теплолюбивая рептилия попросту мёрзла, оттого и тускнела. Совет был копеечный, переставить лампу и заткнуть щель, но консультация по гольдмановскому тарифу всё равно вылилась в восемь тысяч. Господин остался доволен, что отделался так легко.

К полудню очередь не редела, и мы урвали минут пять на перекус стоя. Ксюша сунула мне бутерброд, я жевал его одной рукой, и думал об Олесе и о субботе, до которой оставалось ещё непозволительно далеко. За стеной у Валентины Степановны томилось в печи что-то коричное, и от этого запаха работать делалось и слаще, и тяжелее разом. Я загнал мысли о выходном подальше и взялся за следующего.

Был и нервный молодой человек с хрустальной черепахой, у которой пошла трещина по краю панциря. Тут я повозился, зачистил скол, наложил эфирный герметик, который у меня держался в шкафу для особых случаев, проложил армирующую сетку. Работа тонкая, на полчаса, и потянула на двадцать с лишним тысяч, но черепаху я спас от медленной беды, а это дороже любых денег, хоть по пятикратному тарифу, хоть как.

Между делом протекли ещё двое гольдмановских, пугливая грифонья самка с обломанным когтем, которой я подпилил и залечил роговой край, и важный эфирный кот-перс с начавшейся катарактой, которому я подправил мутнеющую плёнку на хрусталике. Касса от их пятикратных чеков пухла на глазах, перекрывая за час то, что прежде мы вытягивали за целый день.

А в полную противоположность всему этому сапфирово-хрустальному великолепию поступил обыкновенный дворовый кот, драный, боевой, с разорванным ухом. Хозяин, мужичок из соседнего двора, держал его на вытянутых руках вместе с консервной банкой, в которой намертво застряла кошачья лапа. Кот, видать, позарился на остатки тушёнки, сунул лапу глубоко, обратно вытащить не сумел и от ужаса только распёр когти, заклинив себя в жести окончательно.

— Доктор, выручай, — взмолился мужичок. — Третий час так гуляет, орёт дурным голосом, ни я, ни жена снять не можем, только хуже делаем.