Старик во мне ещё бубнил что-то благоразумное про брата, который может вот вот прийти, про неудачно выбранный момент. Молодое тело его уже не слушало.
Я обнял её, притянул к себе и поцеловал. Поцелуй вышел голодным, копившимся неделями, без капли вежливой нежности. Олеся ответила тем же, обхватила меня за шею, привстала на цыпочки.
Машинка под боком набирала обороты, гудела, подрагивала всем корпусом, и эта мелкая дрожь шла через кафель, через нас, добавляя в кровь чего-то совсем уже хмельного. Я подхватил Олесю под бёдра, приподнял, она ахнула мне в губы и обхватила меня ногами.
Я усадил её на крышку гудящей машинки, на тёплую вибрирующую поверхность. Ладони мои легли ей на колени и поползли выше, под задравшийся край футболки, к тёплой коже на пояснице. Олеся выгнулась навстречу, притянула меня ближе, и дыхание у неё сделалось рваным. Я перестал слышать что бы то ни было, кроме гула воды и собственного пульса в ушах.
А зря перестал.
В коридоре отчётливо хлопнула входная дверь.
— Кхм. Кхм-кхм! — раздался из прихожей преувеличенно бодрый голос Кирилла. — Я дома! Чайник вот хочу поставить! Кому чаю, сейчас закипит!
Олесю как ветром сдуло. Она спрыгнула с машинки, заполыхала до самых корней волос, одёрнула футболку и, не глядя на меня, выскользнула за дверь мимо брата, обронив на ходу что-то про «попить водички».
Да что тебя. Кирилл как всегда вовремя.
— Ты же к Светке ушел, — я выглянул из ванны.
— Да у нее там бабушка заболела, — пожал плечами парень
Что-то не похоже на правду. Ну да ладно.
Я остался посреди тесной ванной, тяжело дыша, наедине с гудящей машинкой, которая одна во всей квартире была сейчас по-настоящему довольна жизнью.
Открыл кран с холодной водой и сунул голову под струю.
Позже, когда стирка отгуделась и я развешивал по верёвке мокрые халаты, Олеси на кухне уже не было. Ушла в комнату. На плите остывал так и не пригодившийся чайник.
Я добрался до кровати, рухнул на спину и уставился в трещину на потолке.
Брат Олеси, это конечно, крест на любой нормальной личной жизни. Двое взрослых людей не могут спокойно поцеловаться. Но в субботу у нас с ней выходной. Целый, законный, ничем не занятый день. И этот вопрос я решу, потому что план у меня, в отличие от стиральной машинки, работает без всяких блокировок от детей. На этой утешительной мысли я и провалился в сон.
Утром в клинике было пусто. Денисов отдыхал свой законный выходной, Саня досыпал где-то по дороге, и за стойкой я застал одну Ксюшу, уже свежую, с гладко забранными волосами, склонившуюся над вчерашними ведомостями.
— Доброе утро, Михаил Алексеевич, — она подняла голову. — А я кассу свожу за вчера. Вы рано сегодня.
— Привычка, — я кивнул в сторону стационара. — Идём, обход сделаем, пока тихо. После вчерашнего дурдома это редкая роскошь.
Я двинулся вдоль вольеров.
За ширмой, в кварцевом куполе, спал Вэллор. Я отвёл створку, заглянул. Жар над ним стоял плотный, датчик показывал устойчивую температуру, половинка скорлупы-колыбели была вылизана дочиста, миска пуста.
Дракончик рос как на дрожжах и ел за целый выводок. Я по привычке потянулся к нему чутьём, осторожно, с надеждой, в которой сам себе не признавался. И снова уткнулся в глухую, ровную стену. Ни искорки, ни обрывка чувства, ни тепла. Самое драгоценное и самое загадочное существо в этом городе молчало для моей эмпатии так же непроницаемо, как в первый день.
Я постоял, сдвинул створку и привычно проверил, плотно ли сошлись края ширмы. Тайна, ради которой парень сейчас драил полы в синдикатском подвале, должна была оставаться тайной.
У соседнего вольера я задержался дольше. Пуховик, мой барсёнок, как раз проснулся, потянулся всем телом и зевнул во всю розовую пасть. И вот тут я остановился по-настоящему.
— Ксюша, иди-ка глянь.
Она подошла. Я взял Пуховика на руки, и руки сразу подтвердили то, что глаз ухватил мельком, зверь стал заметно тяжелее и крупнее. За какую-то неделю барсёнок ощутимо вымахал, шёрстка загустела и потемнела вдоль хребта, а в круглых глазах появилась осмысленная глубина, какой не бывает у малыша. Я приложил ладонь к тёплому боку и почувствовал, как под рёбрами ходит мощное, увереннее прежнего Ядро.
«…сильный стал… расту… человек гордится мной… а плед мой где?..»
Я снял с пояса браслет и навёл на барсёнка. Смарт-браслет высветил картину, и над запястьем развернулось знакомое голографическое окно с цифрами.
[Вид: Барс снежный — Класс: фамильяр — Ядро: Уровень 3 — Сила 5 / Ловкость 4 / Живучесть 7 / Энергия 6 — Эфир: криогенный — Состояние: здоров, резерв Ядра у верхней границы уровня]
Цифры подтвердили то, что уже сказали мне руки. Резерв упёрся в потолок третьего уровня, каналы налились под завязку. Ядро держало заряд на самом пределе нынешней ёмкости, и держать его дольше этой ступени было уже некуда. Зверь перерос свой уровень и готовился к прыжку.
— Смотри-ка, — я повернул барсёнка к Ксюше. — Наш Пуховик скоро шагнёт с третьего уровня Ядра на четвёртый. Чувствуешь, как фонит, аж ладонь покалывает? Вот что значит правильный уход, кормёжка по часам и ни грамма лишнего стресса.
— Ого! — Ксюша всплеснула руками, глаза загорелись. — Прямо настоящая эволюция? А как это будет, Михаил Алексеевич? Наверное, красиво, со светом?
— Красиво только в книжках про фамильяров, — я опустил Пуховика обратно в вольер и сделался серьёзнее. — На деле переход на четвёртый уровень, это эфирный и гормональный взрыв. Зверя перекраивает изнутри, ломает и собирает заново, и в эти дни он может стать дёрганым и неуправляемым. Самый ласковый барс способен на пару суток превратиться в дикаря, который не узнаёт хозяина и кусает руку, что его кормит. Поэтому теперь нам с ним каждый день нужны тренировки и сброс лишней энергии, иначе в одно прекрасное утро он разнесёт нам полклиники вместе с оборудованием. До перехода неделя, может, две. Так что покой, Ксюш, нам с тобой только снится.
— С завтрашнего дня заведём ему строгий распорядок, — продолжил я. — С утра выгул и беготня до седьмого пота, днём упражнения на послушание, вечером массаж и сброс эфира через тёплое купание. Будешь мне помогать, у тебя с ним хороший контакт. Прозеваем перестройку, потом всей клиникой будем ловить по углам дикого барса размером с хорошую собаку.
Ксюша притихла. Подхватила со стойки задремавшую было Шипучку и прижала кислотного мимика к груди.
— Эх, — вздохнула она, и в голосе мелькнула зависть пополам с грустью. — А мы с Шипучкой ещё маленькие совсем. Нам до всяких эволюций как до Луны пешком.
— У вас всё впереди, — я улыбнулся. — Мимики, порода отдельная и очень небыстрая. Они зреют медленно, годами, зато и живут дольше прочих, и в зрелости такое выделывают, что твоему Пуховику и в самом богатом сне не приснится. Так что не завидуй чужому фейерверку. Каждому зверю отмерен свой срок и свой час.
Я свернул к дальней стене, куда накануне вечером своими руками перетащил усиленную клетку, подальше от ширмы с куполом, поближе к входной двери, чтобы говорливый постоялец сидел от главной тайны клиники на самом дальнем расстоянии, какое позволяла комната.
Паскаль встретил меня сытым и до неприличия довольным жизнью.
— Доктор! — он приподнялся на лапах и потянулся, переливаясь спокойным травянисто-зелёным. — А ведь у вас тут лучше, чем в любом пятизвёздочном отеле, ей-богу! Кормят по часам, тепло, сова, правда, косится с верхотуры, но пока не клюёт. Жить можно! Я бы тут и на пенсию вышел, честное чешуйчатое.
— Рад, что номер пришёлся по вкусу, — я присел на корточки перед прутьями. — Раз ты так подобрел и обжился, может, теперь по-хорошему расскажешь, кто тебя к нам подослал и что ты искал в наших карточках? Постоялец сыт, гостиница оплачена. Самое время для чистосердечного.
Веселье слетело с Паскаля, как и в прошлые разы. Он мигом сжался, отвёл вращающиеся глаза в угол клетки и забубнил заученное.
— Да говорю же, доктор, еду я искал… бумага вкусно пахла, тёплым… ничего я не знаю, ничего не помню, отстаньте вы от меня…
