— А я не знаю, доктор. Я ничего про себя не знаю. Совсем ничего. Не помню ни мамы, ни как прыгать научился. Где родился, как звался по-настоящему, пусто, чёрный провал. Помню только коробку. Тёмную, тесную, без единой щёлочки. Воняло в ней резиной и спиртом, до того едко, что горло саднило. А в голове откуда-то слова, целый ворох слов, будто их мне внутрь зашили, пока я спал. Вот я их и повторяю. Своих-то у меня нету.
Я слушал, и картинка складывалась скверная. Подшитая память. Полное отсутствие инстинктов, тех самых, что у дикого зверя живут в крови с первого вздоха.
Человеческая речь, вложенная в чешуйчатую голову чужой расчётливой рукой. Такое я уже видел, причём каждый божий день, на верхней жёрдочке, в виде нахохленной совы, цитирующей классиков марксизма.
Передо мной сидела вторая искусственная химера. А раз их уже две, и обе с фабричным клеймом, значит, где-то неподалёку гудит мастерская, которая лепит разумных зверей под заказ, а отбраковку вышвыривает в ночь, как мусор.
И было ещё кое-что, отчего слова Паскаля царапнули глубже, чем я хотел бы признать. Чужие слова, вшитые в чужую голову. Сознание, которому достались память и речь, но не собственное тело.
Кто бы ни сидел в этой клетке, у нас с ним было больше общего, чем мне хотелось думать ночами. Я отогнал эту мысль, поскольку чем дольше держишь её рядом, тем хуже. Кто-то ведь заказал именно такого зверя, мелкого, тихого, умеющего сделаться невидимкой и копаться по ночам в чужих бумагах. Для шпионской работы.
За штучную живую игрушку с подшитым разумом выкладывают как за хорошую машину, платит эти деньги тот, кому позарез приспичило знать чужие тайны. От такой простой выкладки на душе у меня сделалось совсем мутно.
— А карточки? — повторил я мягче. — В открытую форточку я ещё поверю. Но в наши бумаги ты лез две ночи кряду, а едой от них не пахнет.
Паскаль заёрзал, уткнулся носом в дно миски и сделал вид, что выскребает несуществующие остатки.
— Так это… тоже еду высматривал. По запаху. Бумага, она… тоже бывает вкусная.
Врал он бездарно, не лучше Ксюши. Я мог бы дожать его прямо сейчас, припугнуть Феликсом и вытрясти правду по горячим следам. Но зверь только-только перестал трястись, а сломанное единожды доверие после уже не склеишь ничем.
Я по старой привычке потянулся к нему чутьём, мягко, как к любому новому пациенту, и упёрся ровно в то же, что и ночью, в идеальную пустоту. Паскаль сидел в полуметре, дышал, жевал, а для моего чутья его попросту не существовало.
Я скосил глаза на соседний вольер, где сопел во сне Пуховик, и для проверки потянулся к нему. Барсёнок, не просыпаясь, отозвался тёплой сонной волной.
«…тепло… человек хороший рядом… плед… спать…»
Живой зверь читался, как открытая книга. Сделанный молчал, как заколоченный дом. Ещё одно подтверждение, которое мне, по совести, уже и не требовалось.
— Ладно, — я поднялся с табурета. — С твоей бумагой разберёмся как-нибудь потом.
Взгляд мой сам собой ушёл в дальний угол стационара, к ширме, за которой в кустарном кварцевом куполе спал тот, о ком не знала во всём городе ни одна посторонняя душа.
Теперь в одной комнате с ним поселился говорящий зверь мутного происхождения, и от этого соседства у меня заныло под лопаткой. Клетку придётся переставить от того угла подальше, к самой двери. И ширму проверить. Сегодня же, не откладывая.
Додумать я не успел. Дверь стационара распахнулась от пинка, и внутрь ворвался растрёпанный Саня с пунцовым лицом.
— Миха, там полный швах! — выпалил он. — Иди скорей, орут как резаные! Тётка какая-то разоряется, на всю улицу слыхать, очередь уже оборачивается!
Из приёмной и впрямь рвался визгливый женский голос, перекрывавший общий гул.
— Так, Паскаль, — я обернулся к нему. — Доедать будешь в клетке. Полезай давай.
Зверь, разомлевший было над пустой миской, подскочил, и шкура его мигом пошла тревожными серыми пятнами.
— В клетку⁈ — он попятился назад. — Не пойду! Я в коробке насиделся на три жизни вперёд, там темно и страшно! Не запирайте, доктор, я смирный буду, тихий!
— На капризы у меня сейчас времени нет, — я аккуратно подхватил его за шкирку. — Выбор простой. Либо сам, по-доброму, идёшь в клетку, а я позже даю тебе две миски. Либо передаю тебя тут на ночь под личный надзор товарища Феликса.
Феликс, уже на своей жёрдочке очень выразительно щёлкнул клювом и разминаясь переступил с лапы на лапу.
Паскаль перевёл взгляд на сову, сглотнул, и весь его бунт сдулся за одно мгновение.
— Лучше уж решётка, — пробормотал он убито и сам, понуро волоча хвост, заполз в распахнутую клетку, прихватив с собой пустую миску, как единственное нажитое имущество.
Я притворил створку и повернул замок до половины, оставив зазор. Обошлось почти без боя, и то ладно.
В приёмную я вылетел на полном ходу, на ходу одёргивая халат.
Посреди зала, в светлом пальто и с белоснежным пуделем на согнутой руке, стояла та самая холёная дама, перед носом которой Ксюша во время погони захлопнула входную дверь. Она вернулась, боевой дух в ней кипел через край. Ксюша жалась за стойкой, бледная, прижимая к груди папку с бланками, и беззвучно открывала рот, силясь вставить хоть слово в эту лавину.
— Хамство! — звенела дама, потрясая безупречной укладкой. — Неслыханное, возмутительное хамство! Со мной за всю мою жизнь так никто не смел обходиться! Я требую жалобную книгу!
— Так мы же извинились, — почти со слезами выговорила Ксюша. — Честное слово, я сразу извинилась, я же не со зла…
— Засуньте свои извинения куда подальше! — отрезала дама. — Мне нужен Покровский! Мне его рекомендовали как лучшего в городе, я тащилась сюда через все пробки! Зовите хозяина, живо!
— Покровский перед вами, — я подошёл к стойке и встал рядом с Ксюшей, плечом чуть впереди, заслоняя её от обстрела. Голоса я не повысил и заискивать не стал. — Слушаю вас. Что произошло?
Дама смерила меня взглядом, отметила молодое лицо, потёртый халат, стоптанные ботинки, и подбородок её взлетел ещё на пару сантиметров.
— Что произошло⁈ Ваш персонал захлопнул дверь у меня перед самым носом! Выставил вон, будто я попрошайка с паперти! Я требую личных извинений, от вас, немедленно, иначе я этого так не оставлю и пойду куда следует!
— Извинений не будет, — сказал я.
Дама задохнулась. Дар речи вернулся к ней не сразу, такого ответа ей, похоже, не доводилось слышать ни разу за всю обеспеченную жизнь.
— Что… да как вы…
— У нас была экстренная ситуация, — продолжил я, не давая ей набрать обороты заново. — С операционного стола сорвался аномальный, агрессивный зверь и заметался по приёмной. Мои сотрудники захлопнули дверь по одной-единственной причине, чтобы эта тварь не выскочила на улицу и не вцепилась в вас или в вашу собаку. Так что извинений вы от меня не дождётесь. Зато сказать моим ребятам спасибо вам бы стоило, за то, что ваш любимец сейчас сидит у вас на руках целый, а не едет с разорванным горлом в реанимацию.
Перемена вышла мгновенной. Спесь схлынула с холёного лица, уступив место опасливому почтению, какое надменные люди питают только к тем, кто их совершенно не боится. Дама прижала пуделя к груди и нервно оглянулась на дверь.
— Так он… сбежал? Этот ваш зверь? Он что, опасен?
— Да что вы, гражданочка! — немедленно высунулся из-за стойки Саня, до глубины души довольный таким поворотом. — В нашем пет-пункте отродясь никто не сбегал! У нас безопасность, уровень Альфа! Спецклетки усиленные, охрана круглосуточная, всё чин по чину!
— Именно, — кивнул я. — Зверь обезврежен и надёжно заперт. А теперь давайте всё-таки займёмся вашим питомцем. Раз уж вы ради него тащились через весь город.
Дама, окончательно растерявшая боевой запал, бережно опустила пуделя на смотровой стол.
Песик дрожал крупной частой дрожью, он был кудрявый, выстриженный под самый строгий выставочный канон, с пышными помпонами на лапах и хвосте. Дрожал он, впрочем, не только от пережитого испуга.
