— Пустите! Демоны! Убива-а-ают!
Фамтех во мне сорок лет резал, лечил и выхаживал зверей и твёрдо знал, звери не разговаривают. Тело, в которое меня занесло, слышало живой человеческий ужас, идущий из чешуйчатой пасти, и отказывалось в это верить. Победил, как всегда, тот, кто старше. Старик внутри встряхнулся, отодвинул панику в сторону и принялся за работу.
Хватку я не ослабил, прижал обруч плотнее к полу и заговорил с ним так, как говорю с бьющимся на столе зверем, которому позарез надо вкатить наркоз, а он не даётся.
— Тихо. Тихо! Никто тебя не режет. Слышишь меня? Стой смирно, и давай по-человечески поговорим, раз уж ты, оказывается, умеешь.
— Не верю! — зверь забился с новой силой, чешуя под сеткой полыхнула багровым. — Заманите, усыпите и разрежете на опыты! Знаю я вас! Демоны в белых халатах!
— А ну заткнись, ящерица-переросток! — Саня опустил наконец швабру, но не на зверя, а рядом, и грохнул черенком по полу для острастки. — Замолчи, кому говорят, а то и впрямь приложу!
От окрика хамелеон заверещал еще пронзительнее.
— Саня, убери швабру, ты делаешь только хуже, — велел я, не оборачиваясь.
Денисов между тем подполз сбоку, сменил испуг на воркование и затянул тонким голоском, каким уговаривают младенцев не плакать:
— Ну тише, тише, маленький, мы же доктора, мы хорошие, мы тебя пальцем не тронем…
— Врёте! — взвизгнул хамелеон, и я уже мысленно держал его за личность, хоть имени ещё не слышал. — Знаю я это сюсюканье! Усыпите, а потом и зарежете!
Ксюша опустилась на корточки с другой стороны и осторожно просунула палец сквозь ячейку, чтобы погладить дрожащую спинку.
— Успокойся, хороший мой, ну успокойся, мы не обидим…
Её чудо-силы не подействовали. Зверь шарахнулся от её пальца, словно тот был раскалённым, и завизжал на новый лад, перетекая цветом от красного к лиловому, от лилового к чёрному. Три добрых человека и один деловитый врач за минуту перепробовали на нём угрозу, ласку и уговоры, и каждая попытка прибавила ему голосу.
Я уже всерьёз прикидывал, не вколоть ли ему успокоительное прямо сквозь сетку, и в этот момент с потолка слетел тот единственный, до кого ни у кого из нас не дошли руки.
Феликс приземлился прямо на смотровой стол, в полуметре от сачка, аккуратно сложил крылья и оглядел бьющегося пленника с видом следователя, которому после долгой смены подвели наконец стоящего фигуранта.
— А ну-ка подайте контру сюда, — каркнул он деловито. — Сдаётся мне, мы с этим гражданином одного поля ягоды. Товарищ главврач, прошу санкции применить методами пролетарского дознания. С кожаными он цацкаться приучен, а со мной этот номер не пройдёт.
Терять было нечего. Ласка, угроза и уговоры провалились с треском, а за дверью густела очередь.
— Санкционирую. Действуй, Маркс, — сказал я и переложил сачок вместе со зверем поближе к сове.
Феликс выпятил грудь, распушился вдвое против обычного, развернул крылья во всю ширь и навис над хамелеоном грозовой тучей. Жёлтые глаза упёрлись в пленника в упор, не мигая.
— Слушай меня сюда, гражданин чешуйчатый, — отчеканил он с расстановкой. — Я тебе не разжалобленные доктора с их мазями и кашкой. Я с тобой нянчиться не подряжался. Не выложишь всё по совести, склюю на месте, и пролетарский трибунал меня полностью оправдает за уничтожение вражеского элемента. Имя! Звание! Цель прр-рибытия⁈
Случилось то, чего не добились ни швабра, ни Ксюшин ласковый палец. Хамелеон сжался в тугой комок, втянул голову в плечи, и крик его оборвался. Зверя, который только что орал в лицо, одна нахохленная сова застращала до заикания.
В мире животных свои иерархии, и сова на этой лестнице стоит куда выше человека с метлой. Я мог бы оскорбиться, но смолчал, результат был налицо, а в моём ремесле результат всегда важнее самолюбия.
— Я… я случайно! — заскулил пленник, заикаясь и не сводя глаз с острого клюва. — Чес-с-стное слово, доктор хороший! Я мимо шёл, форточку увидел открытую, а оттуда едой пахнет. Я и залез, погреться да перекусить. А тут вы всем гуртом набежали с криками, я и струхнул, что на опыты сдадите. Не виноватый я ни в чём!
— Брешешь, контра! — Феликс придвинулся ещё на полшага и плотоядно щёлкнул клювом. — Форточкой он зашёл! Двое суток ты по чужим карточкам шуровал, лазутчик недобитый! Признавайся, кто завербовал, не то перейдём к методам построже, у нас на саботажников управа имеется!
— Правда же! — хамелеон чуть не плакал, по-настоящему, мелко труся всей шкурой. — Клянусь чешуёй своей, не помню я никакой вербовки! Хоть склюйте!
Я опустил ладонь Феликсу на спину и мягко отодвинул его к краю стола.
— Вольно, товарищ следователь. Запугал, и хватит. Дожмём позже, на свежую голову, — сказал я.
Сова недовольно крякнула, переступила с лапы на лапу, но отступила и осталась сидеть рядом. Я присел перед сеткой на корточки, чтобы оказаться со зверем вровень. Хамелеон следил за мной всеми своими вращающимися глазами и явно ждал нового подвоха.
— Слушай сюда, чешуя, — сказал я спокойно, без нажима. — Орать ты мастак, а толку с того никакого, только глотку дерёшь. Предлагаю по-другому. Даю тебе крышу над головой, тепло, защиту от всех демонов разом и миску с едой трижды в день. Взамен ты перестаёшь визжать на всю округу, не громишь мне клинику и живёшь по нашим правилам. Идёт?
Хамелеон долго молчал, переводя взгляд с меня на швабру в углу, со швабры на грозного Феликса, с Феликса снова на меня. В голове у него со скрипом ворочались чужие, вшитые кем-то слова, выискивая в моём предложении подвох и не находя.
— Жрать… взаправду дадите? — выдавил он наконец. — И не зарежете во сне? — он сглотнул и обмяк в сетке, разом растеряв весь боевой запал. — Тогда согласен.
— Позывной! — тут же встрял Феликс, не упуская случая. — Как звать контру⁈
Зверь подумал, помялся и ответил тихо, едва ли не стесняясь:
— Паскаль. Меня так звал один. В белом халате.
Имя для крылатого мутанта, явившегося с ночной помойки, нелепое донельзя, человеческое, книжное, из тех, что носят учёные мужи на старых портретах. Я отметил эту нелепость как ещё один след того места, откуда зверь взялся, и копать не стал. Не время и не место.
— Ксюша, миску ему подготовь в стационаре, — сказал я Ксюше, стоящей рядом. — Каши с витаминами, и не жалей.
Ксюша ушла в стационар и через пару минут вернулась. — Я перед свободной клеткой поставила миску полную еды, — доложила она.
— Спасибо, Ксюш. — Кивнул я ей и дальше обратился к Паскалю. — Слышал? Пойдем в стационар, к еде. Здесь не столовая.
Хамелеон недоверчиво посмотрел на нас, затем носом повёл в сторону стационара и немного поломавшись, голод всё же взял своё.
Паскаль поднырнул под край сачка и бросился в сторону открытой двери стационара. Затем, добежав, кинулся на еду с таким остервенением, будто голодал неделю, зачавкал, застонал от блаженства и на время забыл и про опыты, и про демонов в халатах. Феликс тут же проследовал за ним.
— Всё, граждане, цирк окончен, — я выпрямился и потёр поясницу, которая после ночной возни и беготни ныла на два голоса. — Приём начался, на улице толпа. Все по местам. Я тут сам закончу.
Ксюша и Денисов потянулись на свои места, оглядываясь на жующего шпиона, как на ожившего киношного монстра. Саня уже начал убирать весь бардак, сам, без команды, не забывая смотреть за нами. Я прошел в стационар и закрыл за собой дверь.
Я присел рядом с увлечённо хлюпающим кашей Паскалем и Феликсом, который, устроившись рядом с моим локтем, наблюдал с непреклонным видом надзирающего органа и уходить явно не собирался.
Я подождал, пока зверь насытится и подобреет, сел напротив сетки на табурет.
— Теперь по-тихому, без публики, — сказал я. — Откуда ты говорить выучился? Хамелеоны человеческой речи отродясь не знают. И что тебе понадобилось в наших карточках?
Паскаль перестал жевать. Весёлости в нём сразу поубавилось. Он подобрал под себя лапы, обернул хвост вокруг тела и заговорил, уставившись в миску.
