Это была паника. Обыкновенная человеческая паника девочки, которая очнулась с трубкой в горле, со вскрытым животом, под лампами, среди масок. Адреналин бил из неё в кровь вёдрами, и никакой фармакологии против этого адреналина у нас больше не было.

Отозвался и левый монитор. Треть моста ещё жила, и адреналиновая волна Лань докатывалась через неё до Мэй, дёргая перегруженное сердце старшей, писк слева зачастил, сбился, у её изголовья вполголоса заругались. Девочки всё ещё были одной рекой, буря на одном берегу била по обоим.

— Двуногий, вода кипит! — заорал внутри Фырк. — Берега трясутся, швы твои трясутся, она сейчас всё порвёт!

И в этот момент у меня за правым плечом зазвенело.

Звук был мелкий, невозможный в этом зале, металл о металл, и я скосил глаза. На краю лотка дрожал упавший пинцет. Чен стоял над полем с пустой поднятой рукой и смотрел мимо неё, мимо печени, девочек, куда-то сквозь стол, в точку, которой в этой операционной не было.

Глаза над маской остановились. Великий профессор Китая, национальная легенда, человек, который семь часов работал как профессионал, завис.

И я знал, почему. Сейчас он был в той же операционной, только много лет назад, в ночь, когда над этими же девочками всё пошло прахом, и тот кошмар сейчас разыгрывался для него заново.

Я стоял над раскрытым животом с наполовину рассечённой печенью под ладонью, с кровящим мостом, с бьющейся в панике проснувшейся пациенткой и с ассистентом, который только что выключился.

Так плохо на операциях у меня не было ещё никогда.

Решение пришло сразу и было оно хирургически безумным.

Погасить пробуждение мы не могли, для этого не осталось препаратов. Значит, пробуждение следовало возглавить.

— Стоп операция, — сказал я. — Все руки от поля. Держим паузу.

Инструменты я отдал сестре, выпрямился и, не опуская стерильных рук, наклонился к изголовью Лань, к её лицу. Глаза девочки метались под лампами, зрачки на весь радужный круг, из уголков ползла влага, монитор над ней захлёбывался. Я вошёл в её поле зрения и остановился так, чтобы кроме меня она не видела ничего.

— Лань. Ты проснулась. Ты в операционной. Я Илья. Ты меня знаешь.

Зрачки дёрнулись и зацепились за меня. В них плескался чистый ужас, но они смотрели, и это было всё, что мне требовалось для начала.

— Не смей шевелиться. Слышишь меня. От твоей неподвижности сейчас зависит жизнь Мэй.

Имя сестры сработало сильнее любого болюса. Метание под простынями запнулось, глаза распахнулись шире, и в них сквозь ужас проступил вопрос. Я ответил на него сразу, простыми словами.

— Мэй спит. Мэй жива. Ты жива. Мы почти закончили. Слушай мой голос. Дыши со мной. Аппарат дышит за тебя, не борись с ним. Вдох… — я повёл интонацию вверх, вместе с тактом аппарата, — выдох. Вдох. Выдох. Вот так.

За моей спиной, не дожидаясь команд, ожили обе стойки, и я, не отрываясь от глаз Лань, начал раздавать то, что уже сложилось в голове.

— Эпидуральный катетер рабочий?

— Рабочий, лекарь, — старший анестезиолог был уже рядом. — Утром ставили, по протоколу.

— Анестетик в катетер, полную хирургическую дозу. Заберите ей всю боль от сосков до колен, чтобы в животе не осталось ничего. Это первое. Второе, седатик микродозами, титруйте по глазам. Страх снять, сознание оставить. Усыплять её нам всё равно нечем, значит, она будет оперироваться в сознании, и наша работа сделать так, чтобы ей было не страшно и не больно. Третье, аппарат на вспомогательный режим, пусть машина подстроится под её вдох.

Он коротко перевёл, обе бригады пришли в движение, и где-то на границе слуха пискнул насос, отрабатывая первый болюс в катетер.

— Лань, — сказал я в распахнутые глаза. — Сейчас ты почувствуешь тепло в ногах. Потом уйдёт боль. Совсем уйдёт. Я буду говорить тебе всё, что я делаю. Каждый шаг. Ты услышишь всё первой, раньше всех в этом зале. Договорились?

И девочка, лежащая с разъятым животом на операционном столе, мне моргнула. Медленно, оба века разом, вниз и вверх.

Чудо было не в фармакологии. Эпидуралка ещё только расползалась по корешкам, седатик ещё не дошёл до вены, а давление на правом мониторе уже поехало вниз, со ста девяноста на сто семьдесят, на сто пятьдесят.

Мышцы живота под моей ладонью опадали, волна за волной, тело отпускало само себя. Она мне поверила. Девочка, с которой мы разбирали русские слова, услышала знакомый голос и приняла решение не бояться, и это решение сейчас делало больше, чем весь наш арсенал.

Монитор перестал орать и перешёл на быстрый, но ровный писк.

— Умница, — сказал я ей. — Ты сейчас держишь эту операцию лучше всех нас. Продолжаем.

Операционная оживала вокруг моего голоса. Задвигались сёстры, защёлкали затворы шприцевых насосов, кто-то поднял с пола разбитый шприц. Я говорил без пауз, в открытые тёмные глаза, и руки мои уже возвращались к полю.

— Сейчас я снова возьму инструмент. Ты услышишь тонкий звук, высокий, вот такой, — диссектор коротко пропел у меня в руке, — это он. Он не делает больно, боли больше не будет, эпидуралка уже работает. Будет только звук и иногда натяжение, как будто тянут за одежду. Каждый раз я буду говорить заранее.

Это ломало все каноны. Хирург не разговаривает во время резекции, каждое слово стоит доли внимания, и до сегодняшнего дня я бы первый назвал такой режим безумием. Оказалось, так можно работать. Слова шли отдельным, параллельным ходом, как дыхание, и рук они не замедляли. Девочка держалась за мой голос, её неподвижность окупала всё.

Оставался Чен.

В одиночку я эту операцию не вытягивал, и врать себе на этот счёт не собирался.

Два поля, две гемодинамики, пересадка впереди, пациентка в сознании, которую нельзя выпускать из голоса. Мэй нужны были руки, равные моим, и эти руки стояли в полуметре от меня, мертвые, поднятые над полем. Чен не слышал зала. По его глазам над маской ходила та ночь, и вытаскивать его оттуда уговорами было некогда.

Уговаривать я и не стал. Я ударил его правдой, наотмашь, через открытый живот.

— Профессор Чен!

Филипп у стены подхватил и перевёл в полный голос, и мой окрик на двух языках хлестнул через зал.

— Восемнадцать лет назад вы остановились, и это стоило вам жизни. Всей вашей жизни, я видел, что от неё осталось. Сегодня ваша остановка будет стоить жизни им. Обеим. Та ночь кончается прямо сейчас, здесь, на этом столе. Достойте её!

Филипп догонял меня фраза в фразу, голос его звенел, и слова входили в Чена у меня на глазах, одно за другим, как иглы. На «восемнадцати годах» дрогнули веки. На «остановке» пальцы поднятой руки собрались в кулак и снова раскрылись.

— Они обе живы, доктор Чен, — сказал я тише, и Филипп притих вместе со мной. — Слышите мониторы? Обе. И будут живы, если вы возьмёте зажим.

Чен сделал вдох. Резкий, судорожный, так дышат вынырнувшие. Взгляд его сфокусировался, прошёл по мне, упал на поле, девочек, два монитора, которые пищали вразнобой и оба пищали жизнь.

Он повернул голову к правому изголовью и встретился глазами с открытыми глазами Лань, и я увидел, как его качнуло. Рука Чена опустилась к лотку и взяла новый зажим. Твёрдо, без дрожи, привычным хватом.

— Зажим, — сказал он хрипло, по-русски, с чудовищным акцентом. — Коагулятор. Работаем.

— Работаем, — согласился я. — Делим зал. Ваша сторона левая, Мэй целиком, давление, сердце, её половина печени. Моя сторона правая, Лань и мост. Встретимся на пересадке.

Филипп перевёл, Чен наклонил голову, и его инструменты вошли в поле с той же точностью, что и семь часов назад. Слева от меня снова работал мастер. Два хирурга, два поля, один ритм.

Но продолжить не дали. Первый удар в двери оперблока я услышал через десять минут, когда линия на мосту пошла в последнюю треть.

Удар был кулаком, следом голоса, много голосов, приглушённых тамбуром, и сквозь стеклянную вставку дверей заметались тени. В пультовой за стеклом шёл вывод с наших мониторов, и всё, что здесь творилось за последний час, скачки, пробуждение, остановка операции, кто-то снаружи читал с экранов. И этот кто-то привёл людей.