Я обходил понизу. Дважды его поправки спасали мне сосуд, который на снимках лежал иначе, чем в теле, и оба раза Чен провожал мой внезапный манёвр коротким взглядом поверх маски. Объяснить ему я ничего не мог, оставалось изображать интуицию, и с каждым разом эта интуиция выглядела всё подозрительнее.

Посреди разметки, между двумя точками, в голову некстати влезла муромская ординаторская, Коровин с его ворчанием, что за спорами лекари прозевают обед, подушечка Фырка на шкафу. Я отогнал картинку и поставил следующую точку.

Первый звонок прозвенел на исходе четвёртого часа. И прозвенел он тихо.

Краем глаза я поймал, как анестезиолог Мэй подзывает своего помощника и показывает ему на шприцевой насос. Они посовещались, помощник сменил шприц, записал время. Штатное движение, ничего особенного, только шприц они меняли сорок минут назад, я машинально отметил это тогда и отметил сейчас. Расход пропофола у сильной сестры шёл выше расчётного, и заметно выше.

Через четверть часа зашевелились у правого изголовья. Анестезиолог Лань склонился к своему монитору, постучал пальцем по датчику на лбу девочки, поправил провод, снова посмотрел на цифры. Датчик глубины наркоза показывал ему что-то, что не нравилось, и провод тут был ни при чём, это читалось по тому, как он выпрямился и перевёл взгляд с монитора на инфузионную стойку.

— Лекарь, — старший анестезиолог, седой, сухой, заговорил по-русски, старательно, явно заученными к этой операции фразами. — Гемодинамика плавает. У одной глубина уходит, добавляем, выравнивается. У другой давление скачет. Идут качели. Но мы держим.

— Причину видите? — спросил я, не отрываясь от поля.

— Общий кровоток, — он качнул подбородком на мост. — Считали на полтора человека. Пока сходится… почти.

Вот это «почти» я услышал и положил на дальнюю полку, рядом с остальными тревогами, до которых пока не дошли руки. Наркоз у сросшихся близнецов всегда торговля вслепую, препарат, введённый одной, через общее русло достаётся и второй, в какой пропорции, не скажет ни одна формула, кровь делит его по своим законам. Две бригады у изголовий знали это лучше меня и держали девочек уже четыре часа. Держат, значит, работаем.

— Держите, — сказал я. — Мост скоро начнём.

Некроз мы досняли к началу пятого часа. Поле стало чище, граница живого обозначилась по всей длине, и разметка легла окончательно, белый пунктир коагуляции через бурый массив, линия, по которой одной печени предстояло стать двумя. Я выпрямился, повёл затёкшими плечами и сверил часы с мониторами, счёт на обоих шёл ровный. Чен ждал моего слова.

— Фаза резекции, — сказал я. — Диссектор.

Сестра вложила мне в руку ультразвуковой диссектор, и я подержал его над полем, не включая.

— Внимание всем, — сказал я на весь зал. — Начинаем разделение печени. Точка невозврата. После первой линии по живому массиву дороги назад нет.

Филипп договорил, и на несколько ударов сердца операционная затихла. Смолкли разговоры у наркозных станций, сестра застыла над раскладкой, даже аспиратор в чьей-то руке заглох. Девятнадцать лет две девочки жили одной печенью, и все, кто стоял сейчас в этом зале, понимали цену следующего движения. Дальше либо две печени, либо ни одной.

У стены, в кафеле, качнулась чёрно-белая громада, Хранитель подался вперёд на ширину ладони, и мне показалось, что дышать перестал и он.

— Поехали, — сказал я и включил диссектор.

Наконечник запел, тонко, на пределе слышимости, и вошёл в паренхиму по белому пунктиру. Ультразвук разрушал печёночные клетки и щадил всё прочное, сосуды и протоки оставались висеть в разъятой ткани голыми ниточками, и каждую такую ниточку надо было опознать, пережать и пересечь. Ювелирная работа.

И вот здесь Чен раскрылся.

До этой фазы мы работали рядом, каждый свою партию. Теперь пошла одна на двоих. Я вёл диссектор, раскрывая ткань, он перехватывал обнажённые сосуды клипсами, коагулировал мелочь, осушал, и делал это в моём темпе, вдох в вдох, без единого слова.

Я ускорялся на чистых участках, он ускорялся со мной. Я замедлялся у крупных стволов, его руки уже ждали в позиции. Одна ночь над снимками переплавились в этом человеке во что-то, чему я встречал мало равных, и где-то на середине линии я поймал себя на том, что перестал контролировать его зону. Было незачем.

— Правее, двуногий, — вёл Фырк изнутри. — Тут стенка тонкая, не дави… так. Теперь ровно. Впереди жила, крупная, наискось, через три твоих пальца… вижу её, сейчас выйдешь… вот она.

Жила выходила из тумана рассечённой ткани точно там, где он обещал. Чен накладывал клипсы, я пересекал, и линия шла дальше. Кровопотеря почти не росла, поле стояло сухое, оба монитора у изголовий держали ровный ритм.

На шестом часу мы вышли к жёлчному протоку моста, и с ним пришлось повозиться. Проток шёл в перемычке нештатно, раздваивался, отдавая ветку в сторону Лань, эту ветку следовало сохранить любой ценой, без неё пересаженной доле некуда будет сбрасывать жёлчь.

Я выделял её пятнадцать минут, миллиметрами, диссектор на этом участке молчал, работали только пинцет и ножницы, и когда ветка легла целая на держалку, за спиной у меня кто-то из ассистентов Чена выдохнул так, что стало слышно. Я оглянулся на звук, трое молодых хирургов, стояли у стены, вытянув шеи над стерильной границей, и смотрели на поле, забыв про свои подхваты. Чен сказал им два слова по-китайски, коротких и без злости, и шеи втянулись обратно.

К середине моста мы вышли на седьмом часу операции.

Рассечённая и ушитая половина перемычки осталась позади. Я поднял голову, размял шею и оценил сделанное. Линия шла чисто, свежих некрозов по краям не было, трансплантат в глубине массива Мэй лежал нетронутый и живой, ждал своей очереди. Всё получалось. Я простоял в этой тишине хорошо идущей работы.

Самый опасный момент любой операции, скажу я вам, наступает ровно тогда, когда хирург решает, что перевал пройден.

Правый монитор, монитор Лань, дал короткий скачок пульса. Со ста четырёх на сто восемнадцать, на три секунды, и обратно. Я услышал это спиной, по изменившемуся ритму писка, и продолжил вести линию, одиночный скачок в семичасовой операции ничего не стоит. Анестезиолог у правого изголовья что-то поправил, монитор вернулся к прежней песне.

Через четыре минуты скачок повторился. Длиннее.

— Углубляю, — сказал анестезиолог Лань в пространство, для протокола, и на его стойке пискнул насос, отрабатывая болюс.

Я прошёл диссектором ещё сантиметр. За спиной у меня выждали положенные две минуты, и голос анестезиолога прозвучал снова, уже с другой интонацией.

— Нет ответа. Пульс сто двадцать шесть. Давление растёт, сто пятьдесят на девяносто пять. Углубляю повторно.

Насос пискнул второй раз. Я досёк сосуд, отдал его Чену под клипсу и поднял глаза к правому монитору. Индекс глубины наркоза, тот самый датчик на лбу, из-за которого час назад дёргали провод, показывал шестьдесят два.

Час назад он держался на сорока пяти. Хирургический сон живёт от сорока до шестидесяти, и цифра шестьдесят два означала, что мозг Лань поднимается оттуда, куда его положили утром, поднимается сквозь весь введённый пропофол.

— Двуногий, — подал голос Фырк, и в голосе была озадаченность. — Слушай, тут чудно́е у меня. Вода в реках разная стала. У сильной вода мутная, сонная муть в ней густая, гуще, чем утром, аж горчит. А у тихой светлеет. Я через мост туда-сюда ныряю, так вот, муть через мост почти не идёт. Раньше текла свободно, а теперь там воды на донышке, я пузом дно скребу.

И вот тут у меня в голове щёлкнуло.

Диссектор я не выключил, рука продолжала вести линию, рассудок тем временем раскладывал услышанное по полочкам, и с каждой полочкой становилось холоднее.

Муть в воде. Сонная муть, которая горчит.

Пропофол. Всю их общую жизнь анестетик, введённый любой из сестёр, растекался по общему руслу на двоих, и мощное сердце Мэй прокачивало его через мост исправнее любого насоса, подкармливая слабый круг Лань. На этом стояли все утренние расчёты, доза на полтора человека, коридор глубины, качели, которые «мы держим».