Отложив биохимию, я полез за главным, за сосудами.

Любой хирург, которому предстоит делить общую печень, первым делом ищет карту кровотока. Целиакографию, артериальную фазу, где видно, как делятся печёночные артерии и где проходит граница, а потом воротную вену, святая святых.

У сросшихся близнецов воротные системы часто сообщаются, кровь одной сестры годами подпитывает печень другой, и если резать, не зная этих перетоков, на столе быстро выяснится, чья печень всё это время жила взаймы.

Папку Мэй я перелистал до конца, следом папку Лань, а затем обе ещё раз, уже медленно.

Ангиография в папках была, один-единственный снимок, одна венозная фаза на двоих, распечатанная на плёнке, и качество этой плёнки годилось разве что для настенного календаря.

Контраст размазан, крупные стволы едва угадываются, а вся мелочь тонет в серой каше. По такому снимку можно уверенно сказать одно, печень у девочек есть.

— Профессор, — я поднял голову. — Где артериальная фаза? Здесь только венозная, и та смазана. Мне нужна целиакография, чревный ствол и печёночные артерии с границей бассейнов.

Филипп перевёл. Чен выслушал, глядя мимо меня на плёнку, и ответил не сразу.

— Ангиографический комплекс на профилактике, — сказал он. — Плановое обслуживание. Свежие серии будут готовы завтра.

Я посмотрел на него. Человек, у которого перед операцией века сломался главный аппарат, так ровно об этом не говорит. Он поднял бы инженеров среди ночи и стоял бы у них над душой, пока к утру всё не закрутится.

Он врал, и этот диагноз я поставил мгновенно. Аппарат у них работает, а снимки лежат в том же сейфе, просто не для меня.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда трёхмерная реконструкция, объёмная модель печени. Без неё к такому животу не подходят, вы это знаете лучше меня. Где она?

— В обработке, — ответил Чен. — Данные уточняются, коллега. Мы предоставим их перед финальным консилиумом.

— Данные уточняются, — повторил я. — Профессор, где сосудистая карта общей печени? Мне нужно понимать, как распределяется кровоток воротной вены, кому достанется большая доля органа и чья половина живёт чужой кровью. Без этой карты делить печень нельзя, потому что от неё зависит, кто из них двоих переживёт операцию.

Филипп переводил, смягчая мои формулировки и огибая голосом острые углы. Чен дослушал и чуть наклонил голову.

— Не волнуйтесь, — сказал он. — Печень развита симметрично. Распределение долей благоприятное. Вопрос закрытия решён.

Я опустил глаза в папку, чтобы Чен не прочитал по моему лицу лишнего. Симметричной общей печени у торакоомфалопагов не бывает, как не бывает двух одинаковых отпечатков пальцев.

Кто-то из двоих обязательно держит большую долю, и желчные протоки одной сестры непременно лезут на территорию другой. Мне отвечали заготовленной фразой и рассчитана она была на чиновника, а человек, сотни раз стоявший над раскрытой печенью, на такое не покупается.

— Тогда историю болезни, — сказал я, заходя с другого конца. — С рождения. Выписку из родильного дома, детские карты, как росли, чем болели, как менялась зона сращения. Двадцать лет их жизни для меня, это двадцать лет анатомии, и я хочу прочитать их год за годом.

Чен молча пододвинул мне вторую стопку листов из папки Лань.

Я стал листать. Записи шли плотно, аккуратным медицинским порядком на английском языке, который я знал. По годам — осмотры, антропометрия, кардиограммы и заключения. Я долистал до конца стопки, вернулся к первому листу и посмотрел на дату.

Первая запись в истории болезни девочек, сросшихся от рождения, была сделана в двенадцать лет.

Во второй папке повторялось то же самое. Двенадцать лет, плановый осмотр, рост и вес, состояние удовлетворительное. А до этого листа не было ничего. Про родильный дом, первый год и детские болезни, про то, как эти двое росли одним телом первую половину лет своей жизни, папка молчала наглухо.

— Профессор, — сказал я тихо. — Где первые двенадцать лет?

Тут уже пришёл черед возмущаться Филиппу. Это было слышно по тону, с которым он переводил.

— Ранние архивы хранятся отдельно, — ответил Чен. — Императорская семья в особом режиме документов. Запрос направлен.

— Запрос направлен, аппарат на профилактике, данные уточняются, — сказал я. — У вас на каждый мой вопрос готов ответ, профессор, и ни один из них не содержит ни одной цифры.

Филипп кашлянул и перевёл это как-то заметно длиннее, чем я сказал. Чен выслушал, и на его гладком лице впервые за вечер шевельнулась жизнь, у левого глаза дрогнула и тут же разгладилась тонкая складка.

— Вы получите всё необходимое, — сказал он, — в надлежащее время.

Я закрыл папку и положил ладонь на серый картон, унимая злость. Историю вымарали, в карте пациенток отрезали детство, сделали это до моего приезда, спокойно и по плану.

Симметрично у них. В природе так не бывает. И первых двенадцати лет, выходит, тоже не было.

Тогда я сделал последнюю попытку, убрал из голоса злость, отодвинул папки и заговорил.

— Профессор, давайте отложим бумаги. Поговорим, как хирург с хирургом. Скоро мы с вами встанем к одному столу, к самому тяжёлому в нашей с вами жизни, и я хочу услышать, как вы видите операцию. Не для протокола. Для меня.

Филипп перевёл, и на этот раз ничего не смягчал, донёс как есть, даже интонацию мою подхватил. Чен помолчал, затем чуть повернул стул, сел ровнее, и мне почудилось, что стена подалась.

— Спрашивайте, — сказал он.

— Диафрагма, — начал я с простого. — У них общий купол в зоне сращения, иначе при таком мосте не бывает. Как делим, кому отдаём больше мышцы, чем закрываем дефект у второй?

— По границе фиброзного кольца, — ответил Чен. — Дефект закрывается сеткой либо аутотканью. Стандартная методика.

Ответ был правильный, и ровно настолько же полезный. Только он не знает, где у этих девочек проходит фиброзное кольцо и хватит ли у той, что послабее, мышцы хоть на заплатку.

— Кожа, — сказал я. — Взрослые ткани, дефект после разделения у каждой будет с хорошее блюдо. Детям в таких случаях месяцами растягивают кожу экспандерами, готовят запас заранее, а я не видел у девочек ни одного экспандера. Чем вы собираетесь закрывать двух взрослых людей, профессор?

Пауза после перевода вышла длинной. Чен разглядывал негатоскоп, будто на слепом стекле висели все ответы.

— Пластический этап проработан, — сказал он наконец. — Вам предоставят план.

План мне, стало быть, тоже предоставят, когда сочтут надлежащим. Ещё пара таких ответов, и я начал бы говорить вещи, за которые Филиппу пришлось бы долго извиняться.

— Последний вопрос, — сказал я. — Главный, и прошу ответить на него не по бумаге. Печень. Вы уверены, что её объёма хватит обеим? Что каждая уйдёт со стола со своей половиной и проживёт с ней долгую жизнь, без цирроза через полгода?

Чен выслушал перевод, поднял на меня глаза и впервые за весь разговор долго смотрел прямо, в глубине взгляда стояла усталость, какую не наиграешь.

— Мы сделаем всё, — сказал он, — на что достанет воли небес и медицины.

Воля небес. Хирург его уровня приплёл небеса к вопросу об объёме паренхимы, и я понял, что дальше этой фразы меня не пустят.

Я поднялся и взял со стола обе папки.

— Я заберу их к себе. Изучу то, что есть.

— Разумеется, — Чен тоже встал и одёрнул пиджак. — Отдыхайте, лекарь. Впереди трудные дни.

Обратно нас вели теми же полутёмными переходами. Филипп молчал, чувствуя, что мне надо подумать, а я прижимал локтем тощие папки и раскладывал по полочкам этот вечер.

Картина выходила гадкая, но объяснимая. Чен не хотел меня тут видеть. Лучшему хирургу огромной державы поперёк воли навязали второго оператора, выписав его через полмира, и теперь он цедил информацию по капле, чтобы чужак стоял у стола вторым номером и не лез поперёк. Обычная хирургическая гордыня, помноженная на дворцовый этикет и государственную тайну, я такое уже видел.

Союзника у меня не будет, это я твердо уяснил. Значит, разбираться в анатомии сестёр придётся самому.