Он раздражает меня до невозможности. То, как он наклоняет голову, заставляя любую женщину, которая находится с ним рядом, даже если это девушка его лучшего друга, вставать на цыпочки, чтобы прошептать ему что-то на ухо, потому что иначе «он плохо слышит». То, как его плечи пловца заполняют рубашки, будто он какой-нибудь наркобарон из Майами, а сверху еще эти блестящие цепочки, бросающиеся в глаза на его загорелой шее. То, как он прикусывает губу после своих дежурных смешков, а затем мотает головой, словно только что осознал, что шутка-то была не такой уж смешной. Я ненавижу его стрижку маллет в стиле Урсулы Корберо, эту маленькую косичку с нанизанными на нее бусинами. Ненавижу его кривой правый клык. Ненавижу его татуировки, о которых он никогда не говорит. Ненавижу шрам, пересекающий половину его лица, две янтарных родинки под левым глазом и этот его дурацкий жест – он незаметно тянет себя за мочку уха, когда о чем-то думает, будто подталкивая своего внутреннего Пиноккио или единственную уцелевшую нейронную клетку к тому, чтобы наконец включиться в процесс.

Во всем нем – абсолютно во всем, даже в его мадридском акценте, в его португальской музыке и в греческих ступнях (особенно в них!), – есть что-то, от чего мне хочется впиться в него зубами. Впиться так, чтобы осталась воспаленная, долго заживающая рана. Так, чтобы он запомнил меня навсегда.

– Какой же он красивый, – шепчет Мадай, глядя в ту же сторону, что и я.

– Он красивый до момента, пока не откроет свой рот.

Мадай смотрит на меня странно, будто не понимает, о чем я. Через секунду она уже пробирается к противоположной двери, чтобы выйти и поздороваться, не перелезая через меня. Сальма тоже выходит, но медленно, дабы случайно не нарушить свой дзен. Тем временем тетя Хана опускает все окна, выходящие на тротуар, чтобы даже люди, которые ждут автобус, могли услышать, как она кричит: «Мой мальчик!» Она распахивает водительскую дверь и бросается к Айраму с распростертыми объятиями. Тот встречает ее с широкой улыбкой – такой широкой, что, когда его разбирает смех, кажется, будто он вот-вот лопнет от радости. А потом начинается его традиционный смешной танец в шлепанцах, которые он носит уже шесть лет.

Это мой брат. Я на мгновение забыла, что он тоже приехал.

То есть что он приехал.

– Добро пожаловать домой! – восклицает тетя Хана.

У меня замирает сердце, когда я вижу, как он берет тетю Хану за руку и по-джентльменски раскручивает ее. Говоря сбивчиво, как всегда, с этой его неуемной болтовней, он успевает сказать, какая она потрясающая, как сильно похудела, как хорошо на ней сидят эти мешковатые штаны и какие у нее чудесные серьги из бусин – ложь, конечно, – и все это за одну секунду.

Затем, когда очередь доходит до приветствия с Мадай, его улыбка немного блекнет. Мадай тянется, чтобы его обнять, а он по привычке собирается чмокнуть ее в обе щеки, что приводит к неловкому замешательству и небольшому промедлению с обеих сторон, пока, наконец, они не приходят к тому, что действительно должны были сделать, – обняться. Мадай обвивает руками его шею, а мой брат только слегка приобнимает ее за талию.

– Как ты? – спрашивает он слегка неуверенно.

Такая дистанция между ними заставляет меня нахмуриться.

Что случилось? Они поссорились, а я не в курсе?

Я уже собираюсь выскочить из машины и броситься в его уютные объятия, чтобы разобраться, в чем дело, но прежде, чем успеваю выйти, передо мной возникает бледное лицо, заслоняя солнце. Вот так внезапно мне не остается иного выбора, кроме как вспомнить, что любой подарок, связанный с моим братом, всегда идет с неприятным дополнением – его лучшим другом.

Тиаго опирается локтем на открытое окно и заглядывает внутрь, ухмыляясь мне с той насмешливой улыбочкой, которая растягивает его толстый шрам на лице. Ветер колышет его рубашку как флаг и доносит до меня запах мяты и ромашки.

Он спускает солнечные очки пальцем и впивается в меня своим серым взглядом, который мгновенно заставляет кровь вскипеть.

– Ты смотри-ка, девочка в кедах пришла встречать меня, – говорит он, медленно скользя взглядом по моим ногам, обнаженным ниже коротких шорт, а затем поднимая вновь его, задерживаясь на моем топе без рукавов.

– Надеюсь, у тебя там нет взрывчатки?

– А ты кто такой, чтобы я встречала тебя с фейерверками?

– Я не про такие взрывчатки. Скорее, про атомную бомбу.

– Ой, ну разве я настолько предсказуема? Не переживай, она ждет тебя дома.

– Как это дома? Хочешь сказать, что была бы готова подорвать себя, лишь бы утащить меня за собой?

Я задираю подбородок, чтобы наши взгляды оказались на одном уровне. Его глаза продолжают сверлить меня с тем же насмешливым выражением.

– Моя любовь к тебе именно такова – полная самопожертвования.

Тиаго наклоняется чуть ниже.

Он быстро оглядывается по сторонам, прижимает руку к груди в торжественном жесте и снова пронзает меня своим ледяным взглядом.

Это всегда ощущается как смесь холода и жара.

– Что же я сделал, чтобы заслужить такую честь – твой торжественный прием? – вздыхает он, усмехаясь.

– То же самое, что и для того, чтобы заслужить мое вечное презрение. Родился.

– Значит ли это, что твое появление в аэропорту было не простой случайностью?

– Как будто ты меня не знаешь. Ты уже забыл, что я непредсказуемая ведьма?

– Такое не забывается. Ты единственная ведьма, которую средневековье упустило из виду и не сожгло. Каким образом ты собираешься заставить меня исчезнуть на этот раз?

– При помощи VIP-пропуска на чудесный общественный транспорт этого острова. Я не встречать тебя приехала, а привезти вот это. – Игнорируя оживленный разговор своей семьи, я достаю из кармана проездной TITSA и протягиваю его Тиаго, который принимает его двумя пальцами, приподняв брови. Я едва сдерживаю радостное ликование, которое взрывается у меня в груди, и, делая вид, что мне это безразлично, говорю: – Счастливого полуторачасового путешествия до Лос-Кристианоса при поддержке автобусов Санта-Крус. Как ты уже, наверное, догадался, все места у нас заняты, и ни твои метр девяносто, ни твое гигантское эго не поместятся в этот скромный автомобильчик.

Тиаго качает головой, удерживая на лице натянутую улыбку.

– Значит, ты даже продумала мое путешествие. Столько дней размышляла обо мне и о моем комфорте?

– Я всегда ищу новые способы удивить тебя. Это единственная возможность сохранить жизнь в отношениях. Хотя откуда тебе знать? Твоя единственная стабильная связь – со спортивным каналом.

Тиаго продолжает рассматривать проездной, отрицательно качая головой.

– Ты всегда любишь устраивать мне саботаж. Даже когда я в небе, не так ли?

– Саботаж? Это так ты благодаришь за заботу? Думаешь, какая-нибудь другая девушка сделала бы для тебя такую прелесть?

– Ты просто мой ангел-хранитель.

Мы смотрим друг на друга – на первый взгляд, можно подумать, что это милая или даже кокетливая сцена, но в ней скрывается столько яда, что его хватило бы, чтобы убить мамонта.

Не дожидаясь, пока Тиаго отойдет от двери, я резко открываю ее, заставляя его отшатнуться. Он быстро отводит руку, потирая локоть, который чуть было не зажало в дверном проеме.

Обхожу его без лишних церемоний и, как только нахожу глазами брата, который наблюдает за нами издалека с напряженным лицом, направляюсь к нему.

У меня бешено колотится сердце, когда братишка наконец-то раскидывает руки и подхватывает меня на руки с громким криком: «Сестрица!»

Мой брат здесь. Этот долговязый, нескладный парень под два метра ростом, с самым благодарным метаболизмом, который только можно представить; мальчишка с ослепительными ямочками, загорелой кожей и экзотичными чертами, из-за которых его часто принимают за кубинца. Но он по-прежнему островитянин до мозга костей, потому что даже пять лет в Мадриде не заставили его позабыть некоторые местные словечки и не искоренили его акцент с хрипловатыми звуками и широко растягиваемыми гласными. Он – центр этой сумасшедшей семейки, что нам даровала судьба.