По ночам за грядой шло движение. Часовые слышали его третью ночь. Колёса, много колёс; иногда — тяжёлое, с натугой, будто тянут не подводу, а что покрупнее. К рассвету стихало. Днём за грядой снова было пусто и тихо, и человек несведущий сказал бы: спокойный участок, дай бог всякому.

Я лежал на площадке, слушал одиночную пушку и складывал это всё в уме.

Не отдыхали там. Готовились.

Одного я себе не позволял — договаривать до конца. Мысль эта была скользкая, из тех, что легко разогнать в пророчество. Я держал её короткой и рабочей: напротив копят. Значит, у меня должно быть готово всё, что можно успеть.

Вечером я послал за Сибиряком.

Он пришёл. Выслушал молча, глядя в земляной пол. Я говорил недолго: тихо напротив, кухни свели, пушка меряет тыл, ночью катят колёса. Мне нужен человек оттуда. Живой и с языком.

— Австрияк? — спросил Сибиряк.

— Погляди сам, — сказал я. — Мне сдаётся, там уже не он.

Пошли в ночь, безлунную.

Сибиряк взял четверых. Резали свою проволоку. Чужой резать не пришлось.