* * *

Усевшись, я оглядел стол – что бы, мол, взять позавтракать, но, конечно, и на Чубчика покосился незаметно. Он сидел слева, лицом к окну, и, не удостаивая меня вниманием, размешивал чайной ложечкой сахар в пиале с чаем. Пиала была большая, с разбросанными по темно-голубому фону белыми хлопковыми коробочками, уже раскрывшимися, пушистыми. Такой рисунок на пиалах был очень популярен в Узбекистане. Тщательно и неторопливо размешав сахар, Чубчик начал делать бутерброд. Так старательно и сосредоточенно, будто баню строил. Взяв ломоть серого хлеба, он покрыл его тончайшим, почти прозрачным слоем сливочного масла. Масло размазывал очень аккуратно, чтоб ни один, самый крошечный, кусочек хлеба не остался голым. Проверив качество работы, Чубчик столь же аккуратно нанес второй слой масла поверх первого. Этот слой был немножечко потолще. И, наконец, третий слой масла завершил строительство бутерброда, идеально гладкого и аппетитного. Чтобы добиться такого эффекта, Робик обычно терпеливо дожидался того момента, когда масло, вынутое из холодильника, подтает, смягчится…

Что правда, то правда: бутерброд у Шефа выглядел замечательно! Достаточно было взглянуть на него, чтобы захотелось есть.

На столе было довольно много вкусного: яйца, сваренные всмятку, сыр, лепешки, мое любимое вишневое варенье с косточками. Но бутерброд, сделанный Чубчиком, казался мне теперь вкуснее всего. Такое уже случалось не раз. Обычно Чубчик, заметив, что я не прочь к нему присоединиться, пододвигал пиалу с маслом поближе ко мне и предлагал: «Чего ждешь? Мажь». Сегодня же он молчал, по-прежнему глядя в окно… Ах, так, – подумал я. И сам потянулся за масленкой. Налив себе чаю, я надкусил бутерброд и, почему-то совсем осмелев, поглядел прямо в лицо Робику.

Бутерброд у меня тоже получился очень вкусный.

Какое-то время мы оба жевали и прихлебывали, жевали и прихлебывали. А я продолжал глядеть на дядюшку.

– У-у-п! – раздавалось при каждом его глотке. И потому, что чай был горяч, и потому, что Робик наслаждался чаепитием. Наслаждение выражали и раздувшиеся ноздри, и сведенные брови, и прищуренные глаза. И даже его зачесанные назад, на затылок, тщательно приглаженные, блестящие, словно вылизанные, волосы излучали довольство.

Чубчик вообще был очень аккуратен. Весь в маму. Это касалось его одежды, прически, ногтей, которые всегда были ровненько подстрижены. А за столом аккуратность Чубчика проявлялась, пожалуй, особенно. Хлеб он непременно клал на отдельное блюдечко. На край блюдечка – чайную ложечку. Ни еда, ни приборы, которыми Чубчик пользовался, никогда не касались клеенки! Чтобы взять масло из масленки он пользовался специальным ножом.

Нас с Юркой аккуратность Чубчика и смешила, и злила. Ведь за столом бабушка Лиза постоянно ставила нам его в пример.

Но сегодня меня занимало другое…

Сначала Чубчик делал вид, что не замечает меня, что он за столом один и ест в свое удовольствие. Потом взгляд мой, очевидно, стал его раздражать. Действительно – я должен чувствовать себя виноватым, сидеть тихонько, опустив глаза. А почему-то таращусь…

Теперь Чубчик уже не выглядел таким безмятежным. Он стал поёрзывать, выгибаться, как кот перед боем, приникая к столу то правым, то левым боком. При этом он пыжился – так, по крайней мере, мы с Юркой называли стремление Шефа выглядеть грозным.

Пыжился Робик при помощи усиков. Усики были короткие, жесткие, ничем не примечательные. Но когда Робик злился, он сначала опускал верхнюю губу, потом начинал медленно скалиться, приподнимая ее, – и усики при этом шевелились, топорщились, в какой-то момент напоминая щетку для обуви. А под ними сверкали белые зубы…

Напыжившись, Робик наконец-то поглядел на меня и изрек:

– Сегодня отцу позвоню. Пусть забирает.

Отцу… Но даже этого я не испугался. Очевидно, в меня вселилось нечто вроде Юркиной бесшабашной смелости. К тому же, на лице у любимого дяди появилось еще кое-что смешное… Почему-то и это прибавляло мужества. Точно! Как я сразу не заметил? На лбу, чуть повыше бровей, красноватое пятнышко… Размером с пятак.

Ай да Юрка!

Не спуская глаз с Чубчика, я усмехнулся и придвинул к себе пиалу с маслом.

– Звони, звони!

Робик выскочил из-за стола и, хлопнув дверью, вышел из комнаты…

* * *

– Ну как – полезли? А?

Юрка давно уже позавтракал и ждал меня во дворе, устроившись так, чтобы не попасться на глаза Чубчику. От отца ему, возможно, уже досталось, но ведь Юрка – привычный… Сейчас взрослые разошлись и Юрке не терпелось приступить к делу. Он не раз уже призывал меня заняться соседским абрикосом. Его ветки, усыпанные спелыми плодами, виднелись за задней стеной нашего дома. Там, где была когда-то наша квартира и где теперь жил Робик с женой.

Зачем нужны были эти абрикосы? Ведь мы и своими уже объелись. Так нет же – Юрка напомнил мне, что соседские абрикосы не только гораздо крупнее наших, но гораздо ароматнее и слаще.

– Забыл ты, что ли? Или скажешь – не пробовал?

Абрикосовое дерево соседа росло, втиснувшись в узкий угол между стеной и навесом для коров. Как оно умудрилось вырасти в таком тесном и тенистом месте – было загадкой. Но дерево выросло, вытянулось выше крыши, ветвистое и довольно щедро плодоносящее. Это, разумеется, было видно и с нашего двора… Ну, конечно, с нашей урючиной соседский абрикос никак не мог тягаться – ни величиной, ни обилием плодов. Но какое дерево возможно сравнить с нашей урючиной? Смешно даже!

На крышу бани можно было залезть по приставной лестнице, которая лежала у стены за топчаном. Мы с Юркой делать этого не собирались. Глупо выставлять посреди двора такую заметную вещь, как лестница. К тому же, баня была не очень высока, а рядом росла урючина. Обхватишь руками ее нижнюю толстую ветвь и, держась за нее, начинаешь шагать вверх по стене бани, постепенно принимая горизонтальное положение. Прошагаешь сколько сможешь, перехватишь, оттолкнувшись, ветвь, что повыше – и снова в путь… Пожалуй, труднее всего сделать последний рывок: находясь «на весу», оттолкнуться от ветки что есть силы и швырнуть к крыше все свое тело. У-ф-ф! Ты на крыше…

На бане крыша толевая. Но сейчас она покрыта плотным, пестрым покрывалом. Урюк! Бабушкин бдительный взор почему-то упустил это крышу никто не чистит. Урюк постепенно подсыхал на азиатском горячем солнышке и превращался в настоящую курагу – сладкую, такую тягучую, что к зубам пристает… Первый этап своего пути мы завершили маленьким пиршеством.

Вообще крыша бани – это царски накрытый стол для птиц, букашек и муравьев. Никто их здесь не тревожит, никто не швырнет галькой, не попытается поймать. Разве что кошка заберется. Но фрукты кошек не интересуют. Словом, прилетай и ешь на здоровье! Так, несомненно, и происходило: на крыше было полно поклеванных урючин и начисто объеденных косточек.

На соседнюю крышу мы залезли без труда – дом был примерно на метр выше бани. Плохо было другое: крыша эта, покрытая листовым железом, ужасно грохотала! Вроде бы и не тонкое было железо, но оно прогибалось под тяжестью идущего – и тут же раздавался звенящий, гулкий, похожий на выстрел из пистолета звук. Нам-то, конечно, этот грохот ничего, кроме удовольствия, не доставлял. Бежишь, а за тобой «Тах! Тах! Тах!» – ну, просто автоматная очередь. Хорошо, весело! Но это – тебе, а не тем, кто сейчас в комнатах. У них там барабанные перепонки лопаются. И если ты на крыше без разрешения – жди беды.

Услышав над головой подозрительный шум, бабушка Лиза тут же выходила на крыльцо. Лицо у нее было испуганное и напряженное. Одной рукой она потирала спину, другой крепко сжимала ручку двери. Чтобы рассмотреть крышу, она вытягивалась так, что даже казалась выше ростом, задирала голову и протяжно вопрошала:

– Ки буд вай?

Интересно, думал я, если бабушка боится, что на крыше сейчас вор – неужели она надеется получить от него ответ? И неужели она считает, что все воры Ташкента говорят на ее языке?