Потом закрутилось точило и каблук, несколько раз описав над ним полукруг, стал совсем гладким. Туфля была готова. Дед обтер ее тряпочкой, поставил на полку и тут же в руках его появились шило и суровая нитка. Дед повертел ими над головой, как фокусник перед очередным номером… Да, такой номер не стыдно было показывать зрителям! По крайней мере, мы с Юркой буквально разинув рот глядели, как быстро и красиво изуродованные руки деда подшивают на туфле надорванный язычок. Шило проткнуло кожу, поддело нить, вытащило ее петелькой. Вот уже и край нити в петельке. Корявые пальцы ловко завязали узелок. Прокол, петля, узелок… Прокол, петля, узелок… Мы и оглянуться не успели, как дед отрезал нить, повертел в руках туфлю и, кивнув головой, отложил в сторону.
* * *
Мы много раз слышали, с каким почтением говорят люди о деде Ёсхаиме. Его величали не сапожником, а Сапожных Дел Мастером. Мало кто в Ташкенте (а, может быть, таких людей и вовсе не было) занимался этим ремеслом без малого пятьдесят лет. Все жители округи знали его и называли либо Бобо, то есть, дедушка, либо по имени – Ёсхаим-ака. Местные власти, чтобы избавить деда от уплаты больших налогов, зачислили его будку в какое-то там кустарное производство. Значит, даже советские чиновники с уважением относились к этому независимому, никогда не терявшему чувства собственного достоинства, человеку.
* * *
Закончив работу, дедушка потянулся, поморщился и потер спину.
– Вечером массаж сделаете, – сказал он, удостоив нас, наконец, родственным взглядом.
Мы с Юркой кивнули. Отказать деду в просьбе мы вообще бы никогда и не подумали, ну уж а после того, что увидели сегодня… Как он работает здесь в такие холодные зимние дни, с утра до вечера сидя на улице и только зад свой засунув в тесную будку, где стоит на полу небольшой обогреватель? А если метель, пурга? А если дождик льет?
… Подошел человек с парой ботинок, мы попрощались и ушли.
* * *
Часов около десяти вечера, поужинав и послушав новости, дедушка Ёсхаим отправился в спальню. Пока он раздевался, я сбегал за Юркой. Два юных массажиста торжественно подступили к постели – и дед, увидев нас, начал с кряхтением поворачиваться животом вниз… Вообще-то дед терпеть не мог проявлять слабость, никогда не признавался в недомогании и, кажется, только при этих мучительно трудных для его спины поворотах показывал, что ему больно.
Улегшись, дед провел рукой по левой части спины и зада.
– Вот здесь…
– Сейчас, сейчас, уже начинаем!
Массаж, скажем прямо, был необычный. Дед, может быть, и сам не понимал, на какой риск он пошел, приказав нам однажды залезть на свою спину и потоптаться на ней как следует босыми ногами. Лишь много позже я узнал, что такой массаж с древних времен делают опытные массажисты-банщики в турецких банях, что существует «шиацу» – японский точечный массаж, который также делают только специалисты, причем не ногами, а руками, зная при этом, на какие точки следует нажимать… Но мы-то с Юркой что понимали в этих тонкостях? Мы выполняли указания деда – только и всего. И, к тому же, получали от этого огромное удовольствие. Это одновременно была и игра, и почетная обязанность, а такое случается редко.
Первым на деда залез Юрка и встал чуть повыше того места, где спина, как говорили в старину, теряет свои благородные очертания. Следом за Юркой влез и я – на дедову левую ягодицу. Юрка медленно пошел вперед по левой стороне спины к плечам. Он не шел, а крался, он смаковал каждый свой шаг, вдавливая то пятку, то носок… Дойдя до плеч, Юрка повернулся и пошел обратно по правой стороне спины. Потом он сделал еще один круг, и еще один, и еще…
– Ну, хватит! – Нетерпеливо сказал я. – Сколько можно, пусти меня!
Мы поменялись местами.
Ну и спина у деда, просто железная! Я ведь потяжелее Юрки, давлю посильнее – но и у меня под ногами – упругая, твердая поверхность. Постель слегка покачивается и даже прогибается, а дед лежит себе, будто две пушинки перекатываются по его спине. Но, конечно же, он чувствует, как мы прогуливаемся по нему, чувствует, и блаженствует, и вполголоса благословляет нас:
– Ой, хорр-рошо-о! Ой, молодец! Ой, чтобы вы всегда были здоровы! – Время от времени он подсказывает и направляет: “Во-во… Вот здесь… Еще разок… Покрепче!”
Встав, как балерина, на носки и даже упершись рукой в стену, я изо всех сил вжимаю пальцы в спину деда и переминаюсь с ноги на ногу. А он хоть бы крякнул, хоть бы в шутку притворился, что больно. Знай, твердит свое:
– Ой, молодец!
Но и этого деду мало! Понаслаждавшись массажем-«топтаньем», он командует:
– А теперь – вдвоем!
Юркино лицо выражает полнейший восторг: сейчас-то и начинается самое интересное!
Обхватив друг друга за плечи, мы, покрикивая от удовольствия, исполняем на дедовой спине что-то вроде танца дикарей на теле поверженного врага… Нам, кроме всего прочего, нам приятно прыгать и топтаться на спине строгого деда Ёсхаима потому, что в обычное время его и пальцем не тронешь. А тут вот – ногами!
И все же мы ни на минуту не забывали: спину деда под левой лопаткой когда-то, лет пятьдесят назад, задела пуля. Это место – чувствительное, его надо обходить.
* * *
– Что это вы раскричались? Уже ночь, спать давно пора!
Это бабушка Лиза. Подбоченившись, прислонясь к дверному косяку, она смотрит на нас и на деда взглядом человека, которому хорошо известны человеческие слабости, заблуждения и хитрости. И чтобы нам это стало совсем уж ясно, она восклицает, подняв руку к небесам:
– Дэв борин!
В переводе на обычный язык это означало: дед обладает здоровьем великана, богатыря – дэв борин – и только поэтому может выдержать то, что мы сейчас вытворяем. Еще более точный перевод: дед притворяется больным, а на самом деле – здоров, как бык…
Массаж, разумеется, прерван. Надев тапочки, мы направляемся к двери, и не успев еще дойти до нее, слышим мощный храп мгновенно заснувшего деда.
Как бы получив подтверждение полной своей правоты, бабушка поднимает уже обе руки и снова произносит:
– Дэв борин!
* * *
Сейчас, много лет спустя, я пишу эти строки и думаю: а ведь бабушка Лиза была, по существу, совершенно права! Мой дед Ёсхаим в каком-то смысле действительно был сказочным богатырем…
Глава 45. Дайну!
Даже сейчас, когда во время седера на пасхальной трапезе, раздается этот звонкий и радостный возглас, – мне кажется, что я минутами слышу не голоса сидящих рядом людей, а, те, что звучали много-много лет назад за столом моего деда Ёсхаима.
– Да-а е-ей-ну-у!
Низкие – мужские, мягкие, певучие – женские, пронзительные, восторженные – детские… Казалось бы, все эти голоса, слившись в общий хор, становятся неразличимы. Но нет, я узнаю каждый из них.
Память детства – что еще тут скажешь!
Дедова спальня преобразилась, стала праздничной и на-рядной. На большом столе, на белой накрахмаленной скатерти, сверкают бокалы, хрустальные графины, бутылки, блещет особой белизной пасхальная посуда… Стол перенесли сюда потому, что спальня побольше зала. Да она и уютнее: тут печка, тут потолок обит деревянными планочками, образующими приятный узор, тут старая резная мебель. С комода глядит на сидящих, как бы участвуя в празднике, прадед, отец бабушки Лизы…
Дед Ёсхаим тоже сегодня выглядит необыкновенно нарядным в белоснежной крахмальной рубахе, черном костюме и черной кипе. Настоящий седобородый патриарх! Только огрубевшие, шершавые, изуродованные работой пальцы остались такими же, как всегда. Но, может, и у патриархов были такие?
