Я усмехнулась, потерла переносицу и продолжила:
– А тогда мы нашли ту самую гостиницу, куда приезжал Драйзер описывать кульминационные события своего романа. Оказалось, что гостиницу последние сто пятьдесят лет держит одна семья, и старушка – хозяйка и администратор – нам с гордостью поведала, что озеро Биг Мус – то самое озеро, где разворачивались реальные события, по следам которых позже прошел писатель. Он жил в этой гостинице, когда описывал Адирондак. И что они гордятся такой исторической миссией их маленького лесного приюта. Мы тогда тоже взяли весельную лодку и отправились на прогулку. Правда, после событий, которые описывал Драйзер, прошло уже сто лет и берега озера были уже густо застроены частными домами, но темные воды озера все так же хранили загадочность и глубинный холод. Ту самую «драйзеровскую» атмосферу, как тогда заметил Миша.
А после поездки я узнала, что жду Мэри. Она родилась как раз на Рождество 2025 года уже в Лос-Анджелесе. И вы знаете… Мэри, это удивительное чудо, с рождения была похожа своей яркостью на тотальное затмение. Мэри напоминала инопланетянку, если можно так выразиться, – я улыбнулась. – Она совершенно была не от мира сего. Она думала не так, как все нормальные люди. Даже в свои двадцать три она оставалась ребенком с гениальным трехмерным умом. Она мыслила и видела все объемно, словно находясь вне времени и пространства, ее мир был миром солнечного затмения, когда космос приходит на Землю. На вещи, на людей, на предметы, проблемы и теории она смотрела в объеме. Не так как смотря на куб, ты видишь всего лишь одну сторону, а три другие для тебя сокрыты и, чтобы их увидеть, надо повернуть куб в руках, но и тогда ты не увидишь куб в объеме, а увидишь лишь другую сторону. А она видела куб, геронда, я не преувеличиваю! Она с детства меня зачастую ставила в тупиковые ситуации, задав какой-нибудь самый простой вопрос, который обычному человеку даже в голову не придет.
Мы помолчали, прислушиваясь к тишине. Пауза как продолжение диалога. Я редко была столь многословна: пожалуй, в последние годы ездила выговариваться только к отцу Гавриилу. И сейчас, понимая, что таких встреч, как раньше, у нас больше не будет, испытывала щемящую горечь.
– Да, дорогая моя, ты много раз говорила мне про Мэри. Я разделяю твою боль и понимаю, почему ты каждый раз мне о ней говоришь. Не кори себя за это. Знаю, знаю, в монашестве не принято вспоминать прошлое. Первый шаг Лествицы[29] – отречение от мира. Мы от всего отрекаемся – от прошлой жизни, от родителей, от детей, но не все достигают этого идеала. Мука прошлым – это искушение, демоны пытаются отвлечь монашествующего от общения с Богом. Если у монаха тоска по прошлому, значит, ему еще много нужно трудиться над собой. Идеала достигают немногие. Борьба за бесстрастие – это норма. Картон не выдерживает натиска демонов. Чтобы стать тверже, надо пройти огонь искушений и скорбей, упражняясь в терпении.
То, что проходишь ты, дитя мое, – нормальный монашеский путь. Через тоску Господь может сделать монаха лучше и терпеливее. Поэтому не укоряй себя.
А вот про затмение я и не знал, да и сам не видел его никогда. Ты очень интересно рассказала. Я тебе тоже расскажу одну историю. Многие думают, что я в монастыре с юности, но это не так. Я был женатым человеком, молодым доктором. Мы жили в Афинах. И вот моя жена умирает в родах вместе с ребенком. Как оказалось – врачебная ошибка. Если бы я не был врачом, никогда не узнал бы об этом. Когда я понял, что виноват врач, принимавший роды, то решил наказать его. Я хотел во что бы то ни стало добиться справедливости, хотя прямых доказательств вины врача не было. На бумагах все выглядело как естественные причины гибели матери и плода. Сначала хотел требовать справедливости через суд, но, не добившись ничего, решил действовать сам. Я приобрел пистолет и хотел подкараулить и убить врача. Сейчас я понимаю, что Бог меня удержал от этого чудовищного деяния. Всякий раз, когда я караулил доктора возле его дома, мне что-то в последний момент мешало, вмешивалась какая-то сила. То врач нес своего маленького сына на руках, то выводил из машины свою престарелую мать. Однажды на предполагаемой линии огня оказалась молодая женщина с коляской, непонятно откуда взявшаяся на пустынной улице. Но как-то вечером я все же застал врача в полном одиночестве, сидящим на скамье возле дома. Он вышел покурить, сидел в тапочках и домашнем халате, и я подумал: вот этот случай! Я уже почти нажал на курок, рука моя не дрожала и была тверда, намерения мои так же были неизменны, как вдруг прямо надо мной заорал дурным воплем огромный черный ворон. От неожиданности я попятился назад и упал на спину, машинально выстрелив в небо. Ошалевший ворон с криком взлетел, я поспешно вскочил и убежал, словно вор, застигнутый за кражей баранов. Всю ночь как в бреду бродил по городу, меня до исступления душила ненависть, негодование, злоба на самого себя, мне хотелось разорвать этого доктора… И вдруг я вспомнил эпизод из своего детства. У бабушки в деревне была разная домашняя птица, как бывает во всех крестьянских хозяйствах. Моей обязанностью было чистить птичник, и, конечно, я терпеть не мог это делать, сердито ковырял лопатой ссохшийся птичий помет, мечтая скорее отделаться. Хуже того, одна индюшка нападала на меня сразу же, как только я появлялся в птичнике. Она клевала меня, била крыльями и кричала. И однажды в гневе я схватил ее за распущенный веером хвост и хотел шмякнуть об землю так, чтобы размозжить ее маленькую глупую голову. Несколько больших перьев из ее хвоста оторвались и остались у меня в руке, а сама индюшка с криком ужаса убежала в дальний угол сарая. И я увидел, что кончики этих перьев теплые, почти горячие и на них выступили капли горячей крови. И эта кровь врезалась мне в память. Я причинил ей страдание. Да, я хотел наказать ее, ведь она мне докучала. Мне стало жалко до слез эту бедную, глупую индюшку, которая, защищая свой выводок, бросалась на меня. Я заплакал, стал просить у нее прощения, понимал, что не смогу вставить эти перья обратно, и что они уже не прирастут. В ту же ночь я понял, что с доктором будет тоже самое. Я, может быть, его убью, но, увидев кровь, горячую и красную, буду сожалеть о содеянном мною. Непоправимом. Я утолю свой гнев только в тот момент, когда нажму на спусковой крючок. А дальше будет горькое отчаяние маленького мальчика на птичьем дворе.
Моя мать посоветовала, видя мое совершенное отчаяние и ожесточение в непрощении, поехать на Афон[30]. Да, я продолжал находиться в отчаянном непрощении, потому что уже не мог отомстить обидчику. Я тогда был сильно разозлен на весь мир и на Бога в том числе. «Как Он мог сделать такое с моей семьей? Где Он был, когда погибала моя жена и ребенок? А еще говорят, что доктор – это скальпель в руках Божьих. Но если скальпель держит идиот, тогда, что держит Бог в своих руках?» – в своем умалишении говорил я сам себе. Эти и другие вопросы терзали меня своей неразрешенностью. Я не понимал, что это было большим безумием, чем желание застрелить врага.
Уже по дороге на Афон я выбросил пистолет в море. Но на Святую гору я ехал не с благостными мыслями. Я решил, что если Бог меня остановил тогда, то пусть Он меня и вразумит. Пусть покажет свою благодать. Я часто думал о благодати. Я буквально требовал ее от Бога. Хотел этот непостижимый дар Божий увидеть умом, постичь Ее чувственным образом, а оказалось, что так невозможно. Лишь умная молитва Исихия может привести к этому познанию. На Афоне я прожил не очень долго, потом мне сказали, чтобы ехал в Аризону, подвизался там под руководством блаженного старца Ефрема и постигал все, что хотел, маленькими крупицами и огромным духовным терпением. В восемнадцатом году я туда и прибыл. И вот, сорок шесть лет я в обители.
К своему счастью, я успел застать старца Ефрема в живых. Мы с ним встретились в первый год моего поступления в Аризонский монастырь и в последний год его жизни.
