Солнце, играя золотыми нитями лучей, медленно вставало из-за далекой горной гряды. Ветер ласково играл рядом, словно стараясь не беспокоить молящихся.
– Благая тишина, – продолжил отец Гавриил, – как воспоминание слов пророка Илии, когда тот видел Божественное дыхание в веянии тихого ветерка. Бог не был ни в ветре, ни в землетрясении, ни в огне – Бог был в веянии тихого ветра[26]. Бог часто обходит наши планы и поступает как Ему угодно. Вот и сейчас нас выгнали с насиженных мест… а мы радуемся.
– Филокалия – любовь к прекрасному, созерцательная молитва, когда слышишь тишину, восходя без тела на небо. Так вы меня учили еще в самом начале моего монашества, – проговорила я, не отводя глаз от искрящегося золотом востока.
– О! Это таинство. Человек видит то, о чем не может рассказать, и, когда проходит это созерцание, он пребывает в таком смирении, что плачет как малое дитя. И происходит такое осознание себя, что считаешь себя ничтожнейшим, а пока человек так думает, то Господь дает ему еще больше. А что у тебя своего? – обернулся он ко мне, хлопнув себя по колену.
– Ничего, все – Господа моего. Я пыль и земля. Естество мое – ничто. А что такое ничто? Это то, что было ничем, прежде чем Бог сотворил небо и землю, – словно выученные стихи, подхватила я.
– Правильно усвоила. Так и учил старец Иосиф Исихаст, так и нам следует смиряться, особенно сейчас. Наша сила – Божественное дуновение дыхания Божьего. Там, где смертельно опасно, где нечеловечески сложно, присутствие Божие ощущается людьми как реальность – и тогда люди мобилизуются. И те, кто раньше ходил раз в году поставить свечку, вдруг преображаются и готовы идти за Христом как исповедники, не боясь ничего. И, наоборот, будут и те, кто бил поклоны, посты держал, а чуть настали трудности – и все, выбор делается в пользу комфортной и безопасной жизни, – со вздохом произнес игумен.
Мы помолчали, всматриваясь в уже посветлевшее небо, где яркими всполохами горела новая заря. Отцу Гавриилу было далеко за восемьдесят, но на его моложавом лице почти не было морщин. Ум его, погруженный в молитву, вовсе не старческий, отличался остротой и свежестью. Лишь седые волосы и борода выдавали прожитые лета. Говорил отец Гавриил медленно, с расстановкой. На вопросы не спешил отвечать сразу, прежде углубляясь в размышление. Голос его был тих и кроток, своих духовных детей отец Гавриил наставлял всегда с любовью.
– Да, дивны дела Господа. Геронда[27], я так рада вас видеть здесь и сейчас.
– А как я рад тебя видеть, дитя мое! Путь нашего убогого монастыря лежит в горы Адирондак, как вы уже слышали. За все Слава Богу. А вам выпал жребий более тяжкий. Неожиданно. Трудный путь. – Старец вздохнул. – Ты, наверное, хотела что-то спросить? На Аляску вы дойдете с Божьей помощью. Не растрачивайтесь и не разделяйтесь, берегите силы в дороге, а там как Бог даст. Большого количества сопротивленцев правительство не ожидало, это, кстати, хороший знак для нас. Но тем не менее нас постарались изолировать от общества. Для этого Аляска – вполне подходящее место. Климатически трудно для выживания, небольшое количество коренного населения. Благодаря географическим особенностям удобно контролировать перемещение людей. Это все равно, что переселить всех на остров. И ждать, когда сильные духом вымрут, а остальные успокоятся и смирятся.
– Надо же, Адирондак, – задумчиво произнесла я. – Я была там однажды в молодости, с мужем… ровно сорок лет назад. Мы учились в Бостоне на режиссуре. Вернее, я доучивалась в тот год, а выпуск ожидала в мае. А муж мой уже закончил годом раньше, но еще не определился с работой. В предыдущий год индустрия бастовала: человеческий труд вымещался искусственным интеллектом. Миша хотел попасть на работу поближе к Голливуду, амбиции у него всегда зашкаливали. Его кумирами были такие выдающиеся режиссеры как Гибсон.
Восьмого апреля двадцать четвертого года ждали тотального солнечного затмения[28]. И вот Миша в начале апреля получает работу его мечты! Мы счастливы так, как не описать словами. Мы едем в Лос-Анджелес. Все решено. Мы пьяны от счастья и спонтанно решаем ехать на север, смотреть затмение. Бросаем вещи в нашу старенькую машину и мчимся с легкостью, как всегда бывает в ранней молодости. Узнаем, что все мотели, отели и букинги выкуплены в этом районе за полгода вперед, и покупаем палатку. Казалось, так романтично вырваться из постоянного гула мегаполиса на дикую природу, пожить в палатке… Сначала хотели ехать ближе, в Вермонт, а потом что-то заставило нас двигаться в сторону Адирондака. То ли ремонт дороги, то ли пробка… Дорога из Бостона до Олбани одна. Добравшись до Олбани, мы решили заодно посетить знаменитые драйзеровские места из «Американской трагедии». Адирондакские горы Теодор Драйзер описывал как «уединенный мир со своими странностями и противоречиями, столь не похожий ни на городскую жизнь… ни на экзотическую роскошь». Вот мы и хотели проверить, насколько точно сказано: «Едва найдется еще где-нибудь такой пустынный край, полный такой таинственности и странного очарования». И там же происходили события из любимого нами всеми в детстве романа Фенимора Купера «Последний из могикан». А мы, проучившись по четыре года в Бостоне, ни разу не заглядывали в эти таинственные дебри!
Решаем двигаться на исток Гудзона. Миша смотрит карты: озер – множество. По дороге вспоминаем, что у нас нет очков, чтобы наблюдать затмение. Заезжаем в какой-то захудалый деревенский hardware store, покупаем за двадцать долларов очки для электросварки. Сейчас смешно вспоминать, как мы прыгали с этими очками по острову! Доезжаем до озера, берем каяк – и на островок, их там было так много, с кемпингами. Лагерь разбиваем, костер… Миша тогда наловил форели, мы запекли ее на костре и к трем часам пополудни стали ждать затмения. Надеваем очки, а солнце все равно слепит так, что глаза спалить можно. Мы удивились: как так? Что такое? Очки для сварки – негодные. И тогда мы давай их стекла прямо на костре коптить! Вокруг меркнет свет, а мы все коптим и на солнце то и дело смотрим, все недостаточно, все слепит. Уже потом, когда Луна закрыла солнце больше чем наполовину и сумерки стали заметны, вот тогда мы увидели это фантастическое зрелище. Очки наши заработали. Мы все копотью перепачкались, руки, носы, как у кочегаров. И вот Луна медленно, снизу вверх наступает на солнечный диск. Я в наушниках музыку какую-то эпическую слушаю. И тут солнце полностью закрывается. Мы снимаем очки. На несколько секунд наступает темнота, почти как ночью, зажигаются звезды, а через три с половиной минуты, кажется, через целую вечность, появляется корона из протуберанцев. Время останавливается. Дальше – первый выходящий луч солнца и то самое бриллиантовое кольцо. Я ничего прекраснее этого величественного зрелища не видела никогда. Знаете, геронда, никакая компьютерная графика не может передать такое. Сколько я потом работала в индустрии и всякую графику видела, но это повторить не могут. И тут меня охватывает восторг, такой, какого я никогда прежде не испытывала. Я начала кричать от радости. Бедный Миша, он мне позже сказал, что хотел насладиться необычным явлением в тишине, прочувствовать этот момент, а я прыгаю по острову и кричу во весь голос, и мешаю ему уловить высший смысл.
Кажется, я тогда солнцу кричала какие-то наивности, как живому, что-то вроде: «Я верю в тебя, я знала, что ты сможешь! Ты сделало это!»
На следующий день мы поехали по драйзеровским местам, нашли это самое «озеро Большой Выпи», только на самом деле оно называется Биг Мус. Драйзер – один из любимых писателей Миши. Мы часто спорили с ним и о кино, и о литературе. Мне Драйзер всегда казался слишком занудным, может, мне только казалось, что он неумело подражает Достоевскому и что «Американская трагедия» – просто аллюзия на «Преступление и наказание». И эта его манера описывать подробно внешность каждого персонажа откровенно меня раздражала, а Миша, напротив, был в восторге от него, ну да у него режиссерский взгляд на жизнь. Знаете, когда мы были в Филадельфии, он меня первым делом повел в музей тюрьмы. Да, мы пошли с ним в тюрьму – но не потому, что там сидел сам «Великий Аль» Капо́не, а потому, что роман «Финансист» начинается с описания именно этой тюрьмы. Потом мы сидели напротив тюрьмы и пили кофе, а Миша все не мог успокоиться насчет Драйзера. А вот в музей Изящных искусств, на лестничных пролетах которого снимался культовый фильм со Сталлоне и который находился в двух шагах от филадельфийской тюрьмы, Миша принципиально отказался идти! Фильмы вроде тех, в которых снимался Сталлоне, он считал пошлостью современного кинематографа. А я хотела посетить музей искусств ради Моне! Что еще первым делом можно посмотреть в Филадельфии? Конечно, тюрьму и лестницу, по которой бегал Сталлоне.
