– Как? Ты завтракаешь с нами? Что случилось? – удивился отец, заметив дочь с припухшими после сна глазами и грудью, придавленной слишком тесным пеньюаром Ортанс.

– Муж написал, что остается в Лионе, – ответила Берта. – Вот я и решила провести день с вами.

Эту ложь сестры придумали вместе. Госпожа Жоссеран, по-прежнему суровая, как школьная надзирательница, не стала ее опровергать. Но отец, предчувствуя неладное, взволнованно вглядывался в лицо Берты. Что-то странное было в этой истории, и он уже хотел было спросить, как же справятся без нее в магазине, но тут дочь подошла к нему и игриво и ласково, как прежде, расцеловала в обе щеки.

– Это правда? Ты от меня ничего не скрываешь? – пробормотал он.

– С чего бы мне что-то от тебя скрывать?

Госпожа Жоссеран позволила себе лишь пожать плечами. К чему эти предосторожности? Чтобы выиграть час-другой? Оно того не стоит: отцу все равно придется снести этот удар. Впрочем, завтрак прошел оживленно. Жоссеран радовался, что обе его девочки здесь, рядом с ним, и ему казалось, будто вернулись былые деньки, когда, едва проснувшись, они прибегали к нему и забавляли, пересказывая свои детские сны. В его воображении от них по-прежнему веяло свежим ароматом юности, когда они, положив локти на стол и макая в кофе поджаренный хлеб, набив рот, хохотали. И прошлое оживало перед ним, хотя напротив дочерей он видел суровое лицо их матери, огромной и грузной, без корсета, в старом платье из зеленого шелка, которое она теперь надевала по утрам.

Но завтрак испортила неприятная сцена. Госпожа Жоссеран вдруг окликнула служанку:

– Что это ты там ешь?

Она уже некоторое время наблюдала за Адель, которая, тяжело переваливаясь в стоптанных башмаках, бродила вокруг стола.

– Ничего, сударыня, – ответила та.

– Как это, ничего!.. Я не слепая, ты жуешь, у тебя еще полон рот. И не втягивай щеки, все равно видно… И то, что ты ешь, лежит у тебя в кармане, верно?

Адель растерялась, хотела ретироваться в кухню. Но госпожа Жоссеран схватила ее за юбку:

– Я уже с четверть часа наблюдаю, как ты вытаскиваешь что-то из кармана, прячешь в кулак и засовываешь себе в рот… Что, вкусно? А ну-ка.

Она порылась в кармане служанки и достала горсть вареного чернослива, с которого еще стекал сок.

– Это еще что такое? – в бешенстве выкрикнула хозяйка.

– Чернослив, сударыня, – ответила кухарка, которая, поняв, что ее уличили, сделалась наглой.

– Ах, ты ешь мой чернослив! Так вот почему он так быстро заканчивается и больше не появляется на столе! Слыханное ли дело, чернослив! В кармане!

Заодно госпожа Жоссеран обвинила служанку в том, что та пьет хозяйский уксус. Пропадает все; картофелину нельзя оставить без того, чтобы и она исчезла!

– Да ты, милочка, просто бездонная бочка!

– Кормите меня, – дерзко парировала Адель, – тогда я и не позарюсь на вашу картошку.

Это уже было чересчур. Величественная и грозная, госпожа Жоссеран поднялась из-за стола:

– Ишь ты, грубиянка, замолчи!.. О, я знаю, тебя портят другие служанки. Едва в доме появляется какая-нибудь деревенщина, эти шельмы со всех этажей обучают дуреху всем своим фокусам… Ты больше не ходишь к мессе, зато принялась воровать!

Адель, которую и правда подзадоривали Лиза и Жюли, не сдавалась:

– Если уж я такая деревенщина, как вы говорите, нечего было меня нанимать… А теперь уж хватит.

– Поди вон, я отказываю тебе от места! – театрально вытянув руку в сторону двери, крикнула госпожа Жоссеран.

Дрожа всем телом, она снова села, а служанка, засунув в рот еще одну черносливину, неторопливо зашаркала растоптанными башмаками в кухню. Эдак ее выгоняли раз в неделю, так что она уже больше не пугалась. За столом наступила гнетущая тишина. В конце концов Ортанс заметила, что нет никакого смысла то и дело гнать служанку вон, чтобы вечно оставлять ее. Разумеется, она ворует и наглеет; но уж лучше эта, чем какая-нибудь другая, потому что эта хотя бы согласна прислуживать им, а вот другая не выдержала бы и недели, даже если бы имела разрешение пить уксус и рассовывать по карманам чернослив.

И все же завтрак завершился в обстановке милой задушевности. Сильно растроганный Жоссеран заговорил о бедняге Сатюрнене, которого в отсутствие отца вчера снова препроводили в дом умалишенных; старик верил, что с сыном в магазине приключился приступ буйного помешательства; так ему рассказали. Затем Жоссеран посетовал, что уже давно не видел Леона; и его супруга, которая после скандала со служанкой снова как в рот воды набрала, сдержанно ответила, что ждет его как раз сегодня; возможно, он придет к обеду. Молодой человек уже с неделю как порвал с мадам Дамбревиль, которая, чтобы сдержать свое обещание, хотела сосватать ему какую-то вдову, тощую и смуглую; сам же Леон рассчитывал жениться на племяннице господина Дамбревиля, очень богатой и невероятно красивой креолке с Антильских островов, которая в сентябре, после смерти отца, обосновалась у дядюшки. Между любовниками разыгрывались чудовищные сцены; сгорая от ревности и не имея сил уступить обворожительному цветку юности, мадам Дамбревиль отказывалась отдать Леону племянницу мужа.

– Что слышно насчет женитьбы? – деликатно поинтересовался Жоссеран.

Из-за Ортанс жена ответила ему с осторожностью. Теперь, когда ее сын преуспевал, она преклонялась перед Леоном; временами она даже попрекала отца, ставила сына мужу в пример и говорила, что мальчик – слава богу! – пошел в нее и не оставит жену голой и босой. Мало-помалу она распалялась:

– В конце концов, с него довольно! Было время, ему это не вредило. Но если тетка не отдает племянницу – прости-прощай! Он порвет с ней… И будет прав.

Из приличия Ортанс опустила голову, словно хотела совершенно скрыться за чашкой кофе. Зато Берта, которая теперь могла слушать все, при словах матери об успехах брата скорчила гримаску отвращения. Семейство уже вставало из-за стола, а повеселевший Жоссеран чувствовал себя гораздо лучше и сообщил, что все же отправится в контору, когда Адель принесла визитную карточку. В гостиной дожидается дама.

– Как? Неужели она! В такой час! – воскликнула госпожа Жоссеран. – А я без корсета!.. Ну что же. Придется поговорить с ней начистоту!

И верно, это была мадам Дамбревиль. Отец остался поболтать с дочерьми в столовой, а мать направилась в гостиную. Прежде чем открыть дверь, она беспокойным взглядом окинула свое старое платье из зеленого шелка, попробовала застегнуть его, сняла с подола приставшие соринки и ладонью затолкала в лиф выпирающую грудь.

– Надеюсь, вы извините меня, сударыня, – с улыбкой произнесла посетительница. – Вот, шла мимо, и мне захотелось узнать, как вы поживаете.

Гостья была затянута в корсет и причесана, ее строгий костюм плотно облегал фигуру, и держалась она непринужденно, как подобает обходительной женщине, которая заглянула проведать приятельницу. Только вот губы у нее дрожали и в светском поведении чувствовалось тревожное возбуждение, от которого она вся вибрировала. Поначалу, избегая произносить имя Леона, она заговорила о каких-то пустяках, потом медленно достала из кармана только что полученное от него письмо.

– Ах, это письмо, оно такое… – готовая заплакать, едва слышно пролепетала она изменившимся голосом. – За что он сердится на меня, сударыня? Вот уж он пишет, что ноги его больше у нас не будет!

И дрожащей рукой она лихорадочно протянула госпоже Жоссеран письмо. Та взяла его и равнодушно прочитала. Жестоко и сжато, в трех строках, Леон сообщал о разрыве.

– Видит Бог, – сказала она, возвращая письмо. – Возможно, он прав…

Но мадам Дамбревиль тотчас принялась расхваливать одну вдову, всего тридцати пяти лет, женщину очень достойную и достаточно богатую, которая столь энергична, что сделает своего мужа министром. Одним словом, она сдержала свое обещание, нашла для Леона прекрасную партию. Так почему же он сердится? И, не дожидаясь ответа, она вдруг решилась, нервно вздрогнула и назвала имя племянницы, Раймонды. Подумайте сами, как же это возможно? Шестнадцатилетний ребенок, дикарка, которая ничего не знает о жизни!