Дюверье обнаружил Теофиля в глубине магазина. Валери только что пришла с прогулки, и они втроем болтали, когда появилась Клотильда, вернувшаяся с концерта. Кстати, она сообщила им, что, уходя туда, была совершенно спокойна и уверена, что исход дела всех удовлетворит. Между двумя супружескими парами наступило неловкое молчание. К тому же у Теофиля случился приступ такого чудовищного кашля, что он едва не выплюнул вставную челюсть. Все были заинтересованы в примирении, а потому воспользовались волнением, в которое их ввергли новые семейные неурядицы. Женщины расцеловались, Дюверье поклялся Теофилю, что наследство папаши Вабра его разоряет, однако пообещал, что возместит шурину ущерб, на три года избавив его от квартирной платы.
– Надо бы пойти успокоить бедолагу Огюста, – в завершение примирения предложил советник.
Он был уже на лестнице, когда из спальни Огюста раздался дикий крик, словно там резали какое-то животное. Вооружившись кухонным ножом, Сатюрнен на цыпочках проник в альков и там с горящими как угли глазами и пеной у рта набросился на Огюста.
– Говори, куда ты ее дел! – вопил он. – Верни ее мне, или я прирежу тебя как свинью!
Обманутый муж, который ненадолго забылся тяжелым сном, хотел было спастись бегством. Но слабоумный с силой одержимого схватил его за подол рубашки; заставив Огюста снова лечь, он прижал его шею к краю кровати, так что голова свесилась над стоявшим на полу тазом, как у животного на бойне.
– Ну что, попался?.. Я прирежу тебя, прирежу как свинью!
Помощь подоспела вовремя, жертву удалось освободить. Впавшего в буйство Сатюрнена пришлось запереть. А спустя два часа оповещенный о случившемся комиссар полиции с согласия семьи во второй раз отправил его в дом умалишенных в Мулино. Но несчастного Огюста все еще била дрожь. Он твердил Дюверье, который сообщил ему о соглашении с Октавом:
– Нет, я все же предпочел бы драться. Невозможно защититься от безумца… С каким неистовством этот бандит рвался зарезать меня за то, что его сестрица наставила мне рога! Нет-нет, друг мой, с меня довольно, право слово, с меня довольно!
XVI
В среду утром, когда Мари привела Берту к госпоже Жоссеран, та была крайне бледна и молчалива и буквально задыхалась от негодования – так эта история с дочерью уязвила ее самолюбие.
С грубостью классной дамы, которая тащит провинившуюся ученицу в карцер, она схватила дочь за руку и втолкнула ее в спальню Ортанс.
– Скройтесь с моих глаз и больше не показывайтесь… Вы убьете своего отца.
Ортанс, которая как раз умывалась, в изумлении замерла. Покрасневшая от стыда Берта бросилась на ее неприбранную кровать и зарыдала. Она ожидала немедленного бурного объяснения, она приготовилась защищаться, даже кричать, если мать зайдет слишком далеко. Но эта молчаливая суровость, это обращение как с маленькой девочкой, без спросу съевшей банку варенья, совершенно лишили ее сил и вернули ее к детским страхам и к слезам, которые она, поставленная в угол, когда-то проливала, и торжественным клятвам, которые давала.
– Что случилась? Что ты натворила? – спросила сестра, чье изумление возросло, когда она увидела на Берте одолженную Мари старую шаль. – Неужто бедняга Огюст приболел в Лионе?
Но Берте не хотелось отвечать. Нет-нет, потом: сейчас она не может об этом говорить. Она умоляла Ортанс уйти, оставить ее в спальне одну, чтобы дать ей хотя бы спокойно выплакаться. Так прошел день. Ничего не подозревающий Жоссеран отправился к себе в контору; вечером, когда он воротился, Берту от него по-прежнему скрывали. Она отказывалась от еды, но в конце концов жадно набросилась на скромный ужин, который ей тайком принесла Адель.
– Не убивайтесь вы так, – успокаивала Берту служанка, глядя, как она ест. – Подкрепитесь немного. В доме все спокойно, ни убитых, ни раненых; никто не умер.
Молодая женщина с облегчением вздохнула.
Она принялась расспрашивать Адель, и та подробно поведала ей обо всем, что случилось за день: о несостоявшейся дуэли, о том, что сказал господин Огюст, что сделали Дюверье и Вабры. Не переставая жадно есть, Берта слушала ее и ощущала, как возвращается к жизни. Она попросила еще хлеба. А ведь правда, глупо так убиваться, когда другие уже как будто успокоились!
Так что в десять часов вечера, когда пришла Ортанс, Берта встретила ее радостно, с сухими глазами. Они развеселились и даже сдавленно похихикали, когда Берта надумала примерить пеньюар сестры, который оказался ей тесен: после замужества грудь у нее увеличилась, так что ткань едва не трескалась. Не беда, если переставить пуговицы, завтра она наденет его. Сейчас, в этой спальне, где они долгие годы прожили бок о бок, обеим казалось, будто они вернулись во времена своей юности. Трогательные воспоминания снова сблизили сестер, они уже давно не испытывали подобной нежности друг к другу. Им пришлось лечь вместе, потому что госпожа Жоссеран избавилась от прежней узкой кроватки Берты. Улегшись и загасив свечу, они тесно прижались друг к другу, но долго не могли уснуть и болтали, лежа в темноте с широко раскрытыми глазами.
– Ты по-прежнему не хочешь мне рассказать? – снова спросила Ортанс.
– Но, дорогая моя, – ответила Берта, – ты не замужем, я не могу… Это из-за неприятного объяснения с Огюстом. Понимаешь, он воротился…
Она осеклась, и сестра нетерпеливо потребовала:
– Ну, говори же! Говори! Тоже мне секреты! Господи, в моем возрасте! Можно подумать, я не догадываюсь!
И тогда Берта призналась во всем; поначалу она еще подыскивала слова, потом без стеснения заговорила об Октаве, об Огюсте… Ортанс слушала сестру, лежа в потемках на спине и временами задавая какой-нибудь вопрос или коротко высказывая свое мнение: «А что он потом тебе сказал?.. И что ты тогда почувствовала?.. Это ж надо, мне бы не понравилось!.. Да что ты? Вот, значит, как это происходит!» Пробило полночь, потом час, потом два; ворочаясь в жарких простынях, они никак не могли уснуть и все еще обсуждали случившееся. В полубреду, позабыв о сестре, Берта говорила вслух и ощущала, как от этих откровенных признаний у нее становится легче на душе.
– У нас с Вердье все будет совсем просто, – неожиданно заявила Ортанс. – Я буду поступать, как он захочет.
При этом имени Берта удивленно взглянула на сестру. Она думала, что свадьба не состоится, потому что женщина, с которой Вердье жил пятнадцать лет, как раз когда он собирался бросить ее, родила ребенка.
– Значит, ты все же рассчитываешь выйти за него? – спросила Берта.
– А почему бы и нет? Я и так сделала глупость, что слишком долго ждала. К тому же ребенок скоро умрет. Это девочка, вся золотушная.
Ортанс с очевидным отвращением произнесла слово «любовница», и в том, как она буквально выплюнула его, была вся ненависть добропорядочной девушки на выданье к этой твари, которая так долго жила с мужчиной. Этот младенчик всего лишь уловка, не больше! Да-да, предлог, который та придумала, когда заметила, что Вердье, накупив ей рубашек, чтобы не выгонять голой, хочет подготовить ее к скорому расставанию и все реже ночует дома. Подождем. Как говорится: поживем – увидим.
– Бедная женщина! – вырвалось у Берты.
– Как это, бедная женщина! – с досадой воскликнула Ортанс. – Видать, и тебе есть за что просить прощения!
Но она тотчас пожалела об этой колкости, обняла сестру, расцеловала ее и поклялась, что сказала, не подумав. Обе молчали. Однако они не спали, а глядя в темноту широко раскрытыми глазами, мысленно продолжали обсуждать эту историю.
Наутро Жоссеран занемог. До двух часов ночи он, несмотря на безмерную усталость и постепенно одолевавшую его слабость, которые он испытывал уже несколько месяцев, еще упорно надписывал бандероли. Однако он поднялся с постели и оделся, но, когда уже собрался было в контору, ощутил такой упадок сил, что отправил посыльного с запиской к братьям Бернгейм, чтобы предупредить о том, что нездоров.
Семейство собиралось пить кофе с молоком. Этот завтрак подавался без скатерти, в столовой, еще не прибранной после вчерашнего ужина. Дамы приходили в ночных кофтах, с влажными после умывания лицами и едва прихваченными шпильками волосами. Увидев, что муж остался дома, госпожа Жоссеран решила не скрывать более присутствия Берты; ей уже наскучила эта таинственность, вдобавок она всякую минуту опасалась появления Огюста, который мог бы устроить сцену.
