Несмотря на усилия мужа, не желавшего усложнять себе жизнь, разлад между супругами постепенно становился все глубже. Огюст с отчаянием маньяка защищал свой сонный спокойный мирок; он закрывал глаза на незначительные провинности жены и, постоянно страшась узнать о ней что-нибудь уж совсем отвратительное, что могло бы вывести его из себя, терпел даже ее серьезные проступки. Поэтому снисходительно принимал вранье Берты, которая, не имея возможности оправдать покупку множества новых мелких безделушек, объясняла их появление в доме вниманием любящих сестры и матери. Он даже больше не ворчал, когда она отлучалась по вечерам, что дало возможность Октаву дважды тайно сводить ее вместе с госпожой Жоссеран и Ортанс в театр. Все прелестно развлеклись, и дамы сошлись во мнении, что молодой человек знает толк в жизни.

До сих пор Берта при малейшем замечании со стороны Огюста затыкала мужу рот своей порядочностью. Она ведет себя хорошо, ему следовало бы считать себя счастливым; поскольку ей, как и ее матери, недовольство супруга казалось законным исключительно в том случае, если проступок жены был очевиден. Однако поначалу, когда она только начинала удовлетворять свои желания, порядочность не стоила ей больших жертв. Она была холодна от природы и эгоистично противилась треволнениям страсти, предпочитая предаваться наслаждениям в одиночку, хотя и не была столь добродетельна. Ей льстило внимание Октава просто потому, что прежде, будучи девушкой на выданье, она испытала столько неудач, что считала, будто мужчины отвернулись от нее. Вдобавок в его ухаживаниях она видела для себя серьезный профит и, воспитанная в атмосфере безудержной жажды денег, безмятежно пользовалась выгодой. Однажды она позволила приказчику заплатить за ее пятичасовую поездку в фиакре; в другой раз, уже выходя из дому тайно от мужа, сославшись на то, что забыла портмоне, вынудила молодого человека одолжить ей тридцать франков. Денег она никогда не возвращала. Октав не представлял для нее интереса, не занимал ее мысли; она попросту без всякого расчета использовала его в зависимости от обстоятельств и своих настроений. И до поры до времени изображала из себя страдалицу, невинно подвергающуюся унижениям женщину, которая строго исполняет свой долг.

В одну из суббот между супругами разгорелся отвратительный скандал из-за недостачи в один франк в счете Рашель. Когда Берта проверяла траты, Огюст, по обыкновению, принес деньги на хозяйственные расходы на следующую неделю. К ужину ждали родителей Берты, и кухня была буквально завалена провизией: кролик, баранья нога, цветная капуста. Присев на корточки возле раковины, Сатюрнен вощил башмачки сестры и сапоги зятя. Ссора началась с долгих выяснений относительно одного франка. Куда он делся? Как можно было потерять целый франк? Огюст решил перепроверить счет. Неизменно покорная, несмотря на вечно недовольный вид и плотно сжатые губы, Рашель в это время спокойно насаживала баранину на вертел, но зорко следила за происходящим. Хозяин наконец выдал пятьдесят франков и уже было ушел, но воротился: мысль о пропавшей монете не давала ему покоя.

– И все же франк надобно найти, – сказал он. – Возможно, ты взяла его у Рашель взаймы, а потом вы обе забыли.

Берта неожиданно оскорбилась:

– Уж не думаешь ли ты, что я прикарманиваю деньги, выданные на хозяйственные расходы!.. Как это мило с твоей стороны!

С этого все началось, и вскоре дошло до оскорблений. Огюст, раздраженный видом кролика, бараньей ноги и цветной капусты, всей этой груды съестного, которое жена за один раз была готова скормить родне, вышел из себя и стал агрессивен, несмотря на стремление любой ценой сберечь свой покой. Он принялся листать расходную книгу, сердито комментируя каждую строчку. Да это же немыслимо! Она, верно, сговорилась с кухаркой и выгадывает на продуктах!

– Я? Я?! – возмутилась доведенная до крайности молодая женщина. – Я сговорилась с кухаркой!.. Да ведь это же вы, сударь, приплачиваете ей, чтобы она за мной шпионила! Да, я вечно спиной чувствую ее, я шагу не могу ступить, не поймав на себе ее взгляд… Ах, да пускай хоть в замочную скважину подглядывает, когда я переодеваюсь. Я не делаю ничего дурного, мне смешна ваша слежка… Но не смейте обвинять меня в сговоре с ней.

Этот неожиданный взрыв ошеломил Огюста. Он на мгновение растерялся. Не выпуская вертел, Рашель обернулась и, прижав руку к сердцу, запротестовала:

– О сударыня, неужто вы поверили в это!.. Ведь я так уважаю хозяйку!

– Да она сошла с ума! – Огюст пожал плечами. – Не оправдывайтесь, милочка… Она сошла с ума!

Услышав шум у себя за спиной, он встревожился. Со злостью отшвырнув недочищенный сапог, Сатюрнен бросился на защиту сестры. С перекошенным лицом и стиснутыми кулаками он, заикаясь, твердил, что придушит этого мерзавца, если тот будет обзывать ее полоумной. Муж испуганно спрятался за медным чаном с водой и крикнул из своего укрытия:

– В конце концов, это невыносимо! Я уже вам и слова сказать не могу, ваш братец тотчас кидается между нами!.. Я согласился принять его, но пусть он оставит меня в покое! Еще один подарочек вашей матушки! Сама при виде сынка трясется, как овечий хвост, – вот и навязала его мне: пусть прибьет меня, а не ее. Благодарю покорно!.. Вот он уж и нож схватил! Держите же его!

Берта отняла у брата нож и одним взглядом успокоила его; а смертельно бледный Огюст продолжал глухо ворчать. Чуть что, сразу за нож! Хорошо, что удалось предотвратить нападение, а ведь с душевнобольным бесполезно выяснять отношения, тут и правосудие не поможет! Помилуйте, можно ли использовать для защиты подобного братца, который мужу слова не дает сказать, хотя его негодование совершенно справедливо. Приходится молча терпеть.

– Послушайте, сударь, вам недостает такта, – презрительно произнесла Берта. – Приличный мужчина не вступает в объяснения на кухне.

И она, громко хлопнув дверью, удалилась к себе в спальню. Рашель равнодушно вернулась к своей стряпне, будто и не слышала перебранки хозяев. Она умела держать себя в руках, как и подобает девушке, знающей свое место, хотя ей известно все; она даже не посмотрела вслед уходящей хозяйке. Огюст еще немного потоптался в кухне, но ее лицо оставалось бесстрастным. Впрочем, он тотчас бросился за женой. Тогда Рашель наконец невозмутимо поставила кролика на огонь.

– Пойми же, друг мой, – уговаривал Берту Огюст, настигнув ее в спальне. – Я не для тебя все это говорил, а для служанки, которая нас обворовывает… Все же этот франк надо найти.

От раздражения молодую женщину сотрясала нервная дрожь. Бледная, она бросила на его лицо решительный взгляд:

– Да оставьте же меня наконец в покое!.. Мне не нужен один франк, я хочу пятьсот франков в месяц. Да-да, пятьсот франков на туалеты… Что же, если вы говорите о деньгах на кухне, в присутствии кухарки, тогда и я тоже осмелюсь заговорить о них! Слишком долго я молчала… Мне нужно пятьсот франков.

Это требование ошеломило его. А Берта затеяла грандиозный скандал, вроде тех, что на протяжении двадцати лет ее мать каждые две недели закатывала отцу. Уж не надеется ли он, что его жена станет ходить босиком? Когда женишься, следует располагать средствами, чтобы прилично одевать и кормить жену. Лучше уж просить милостыню, чем смириться с абсолютным безденежьем! И не ее вина в том, что он оказался не способен к торговле; да-да, не способен, у него нет ни соображения, ни предприимчивости – он только и умеет, что дрожать над каждым грошом. Настоящий мужчина должен бы почитать делом чести поскорее разбогатеть, разодеть жену как королеву, чтобы посетительницы универсального магазина «Дамское Счастье» лопнули от зависти! Так ведь нет! С такой посредственностью и до банкротства недалеко! И этот поток слов выносил на поверхность все преклонение перед деньгами, всю неистовую жажду – обладания, этот культ денег, к которому она приучилась в семье и видела, до каких мерзостей можно опуститься только ради того, чтобы создать видимость богатства.

– Пятьсот франков!.. – наконец вымолвил Огюст. – Да я лучше закрою магазин.