Госпожа Жоссеран уже уходила; она обернулась и взглянула ему прямо в лицо:
– Сударь, вы всё для этого делаете!
И, вся в белом, с монументальным бюстом и достоинством огромной Цереры, она величаво проследовала в спальню.
Старик еще на некоторое время задержал Огюста. Взяв примирительный тон, он дал понять, что с женщинами лучше проявлять терпение, и наконец отпустил зятя успокоенным и готовым простить. Однако, оставшись один в столовой перед своей лампочкой, старик расплакался. Все кончено, счастья не будет, ему никогда не успеть надписать достаточно бандеролей, чтобы тайком помочь дочери. Мысль о том, что его дитя может погрязнуть в долгах, угнетала его, как собственный позор. Он и так неважно себя чувствовал, а теперь еще получил новый удар; однажды вечером силы навсегда покинут его. С трудом сдерживая слезы, он принялся за работу.
Внизу, в магазине, Берта несколько минут просидела неподвижно, спрятав лицо в ладонях. Подручный запер ставни и спустился в подвал. Тогда Октав счел, что ему следует подойти к молодой женщине. Едва муж удалился, Сатюрнен принялся над головой сестры делать молодому человеку какие-то энергичные жесты, будто приглашая его утешить ее. Теперь он сиял, постоянно подмигивал и, опасаясь, что его не поймут, с бьющей через край детской горячностью пояснял свои советы, посылая воздушные поцелуи.
– Как? Ты хочешь, чтобы я поцеловал ее? – тоже знаками спросил Октав.
– Да-да, – восторженно кивнул слабоумный.
А увидев улыбающегося молодого человека подле своей ничего не замечающей сестры, спрятался за прилавком, усевшись прямо на пол, чтобы не смущать их. Высокое пламя газовых рожков еще освещало погруженный в глубокую тишину закрытый магазин. В душном помещении, где тошнотворно пахли аппретурой отрезы шелка, стояла мертвая тишина.
– Прошу вас, сударыня, не огорчайтесь так, – своим ласковым голосом произнес Октав.
Увидев его совсем близко, она вздрогнула.
– Прошу извинить меня, господин Октав. Не моя вина, что вы присутствовали при этом мучительном объяснении. И умоляю извинить моего мужа, нынче вечером он, должно быть, нездоров… Понимаете, в каждой семье случаются небольшие размолвки…
Ее душили рыдания. Одна только мысль о том, что приходится оправдывать мужа перед людьми, вызвала неудержимый поток слез, и ей стало легче. Над прилавком появилось встревоженное лицо Сатюрнена, но тотчас исчезло, когда юноша увидел, что Октав решился дотронуться до руки его сестры.
– Прошу вас, сударыня, крепитесь, – говорил тот.
– Не могу, это сильнее меня, это выше моих сил, – пролепетала она. – Вы же были здесь, вы все слышали. Из-за чего? Из-за каких-то девяноста пяти франков за шиньон! Когда в наши дни его носит любая женщина!.. Но он ничего не знает, ничего не понимает. Чувства женщины для него – темный лес. Он никогда меня не понимал, никогда! Ах, как я несчастна!
В злобе она рассказала все. И это человек, за которого она вышла, как ей казалось, по любви и который скоро откажет ей в простой рубашке! Разве она не исполняет свой долг? Разве ему есть в чем упрекнуть ее? Разумеется, если бы в тот день, когда она попросила его купить ей накладные волосы, он не пришел в ярость, она не была бы вынуждена покупать их за свой счет! И та же история из-за каждой мелочи: без того, чтобы не столкнуться с его мрачным жестоким отказом, она не смеет выразить своего желания, захотеть какой-нибудь пустячок для своего туалета. Но у нее есть своя гордость, она больше ничего не просит и предпочитает обходиться без самого необходимого, но не унижаться зазря. К примеру, ей уже две недели безумно хочется одно оригинальное украшение, которое они с матерью видели в витрине ювелирной лавки в Пале-Рояле.
– Вообразите: три звездочки из стразов, чтобы закалывать волосы… О, сущая безделица, кажется, франков сто… И что! Я с утра до вечера только о них и говорила, и вы думаете, муж понял?
О такой удаче Октав и мечтать не мог. Он поторопил события:
– Да-да, представляю. При мне вы несколько раз упоминали о своем желании… И право слово, ваши родители так тепло приняли меня, вы сами отнеслись ко мне с таким вниманием, что я подумал, что могу позволить себе…
Говоря это, он вытащил из кармана продолговатый футляр, где на ватной подушечке сверкали три звездочки. В крайнем волнении Берта вскочила:
– Нет-нет, сударь, что вы, это невозможно. Я не хочу… Вы совершили большую ошибку.
Приняв простодушный вид, он стал придумывать разные предлоги. У нас на юге так принято. К тому же это сущая безделица. Берта зарделась, она уже не плакала и не сводила с футляра глаз, разгоревшихся от сверкания фальшивых камней.
– Прошу вас, сударыня… Примите в знак того, что довольны моей работой.
– Право, нет, сударь, и не настаивайте… Вы меня огорчаете.
Из-за прилавка опять возник Сатюрнен и завороженно, как на святыню, уставился на украшение. Однако его обостренный слух различил шаги возвращающегося Огюста. Едва слышно прищелкнув языком, он предупредил Берту. Муж уже был на пороге, когда она решилась.
– Хорошо, – шепнула она, поспешно убирая футляр в карман, – только, знаете, я скажу, что это подарок сестрицы Ортанс.
Огюст распорядился погасить светильники и вместе с женой поднялся в квартиру, чтобы лечь спать. Довольный в глубине души, что обнаружил ее успокоившейся и веселой, как если бы между ними ничего не произошло, он ни словом не упомянул о размолвке. Магазин погрузился в полную темноту. И в тот момент, когда Октав уже тоже собирался уйти, он почувствовал, как во мраке чьи-то горячие руки вцепились в его ладони, едва не переломав ему пальцы. Это был Сатюрнен, который обычно ночевал в подвале.
– Друг… друг… друг, – в порыве внезапной нежности твердил слабоумный.
Сбитый с толку в своих расчетах, Октав мало-помалу проникался к Берте пылким юношеским желанием. Если поначалу он следовал своему прежнему плану соблазнения, своему решению преуспеть в карьере при помощи женщин, отныне он видел в Берте не только жену хозяина, обладание которой, может, позволит ему завладеть магазином. Его привлекало в ней именно то, что она парижанка, прелестное создание, роскошное и грациозное, – в Марселе ему такие не встречались. Он испытывал постоянную потребность видеть ее обтянутые перчатками ручки, ножки в ботиночках на высоком каблуке, нежную грудь, утопающую в рюшах и оборках, – и даже сомнительной чистоты нижнее белье, припахивавшее кухней, что угадывалось под чересчур богатыми нарядами. И этот внезапный порыв страсти столь смягчил черствость его скаредной натуры, что он готов был выбросить на подарки и прочие расходы привезенные с юга пять тысяч франков – сумму, уже удвоенную финансовыми операциями, о которых он никому не рассказывал.
Но больше всего его ошеломляло то, что, влюбившись, он сделался робок. Пропала его решительность, его стремление как можно скорее добиться цели; теперь он находил удовольствие в безмятежной радости не торопить события. К тому же в этом временном отклонении от своего практичного плана он в конце концов стал расценивать завоевание Берты как кампанию чрезвычайной сложности, требующую неторопливости и осмотрительности, присущих высшей дипломатии. Несомненно, два фиаско – с Валери и мадам Эдуэн – вселили в него страх нового поражения. Но теперь к его смятению и нерешительности добавились робость перед обожаемой женщиной, непоколебимая вера в порядочность Берты и все то ослепление приводящей в отчаяние любви, которую парализует желание.
Назавтра после семейной ссоры Октав, довольный, что сумел заставить молодую женщину принять его подарок, подумал, что было бы разумно сблизиться с ее мужем. Он столовался у своего хозяина, который предпочитал предоставлять служащим полное содержание, чтобы они всегда были под рукой; поэтому молодой человек сделался крайне любезен с Огюстом, внимательно слушал его за десертом, шумно соглашался со всеми его размышлениями. В частности, он как будто разделил его досаду на супругу, за которой он якобы следит, и готов сообщать патрону о результатах своих наблюдений. Огюст был очень тронут и как-то вечером признался молодому человеку, что чуть было не выгнал его, поскольку считал, что тот в сговоре с его тещей. Оцепенев, Октав тотчас выразил свою ненависть к госпоже Жоссеран, и подобная общность мнений окончательно сплотила мужчин. По правде сказать, Огюст был неплохим человеком, просто не слишком приятным, но охотно готовым смириться, если не выводить его из себя, пуская его деньги на ветер или оскорбляя его взгляды на нравственность. Он даже поклялся, что больше не станет сильно сердиться, потому что после размолвки с женой у него случилась ужасная мигрень и он три дня был не в себе.
