С самого утра толчея на тротуаре усиливалась. Ни один парижский магазин никогда прежде не возбуждал своей рекламой подобного волнения в умах. «Счастье» ежегодно тратило на объявления разного сорта и плакаты шестьсот тысяч франков. Рассылалось четыреста тысяч каталогов, на ткани для образцов тратили больше ста тысяч. Газеты, стены зданий, уши парижан атаковала реклама, она без устали, на манер огромной медной трубы, сообщала всем и каждому об открытии больших базаров. Сам фасад стал живой рекламой роскоши и новизны, он сверкал витринами, манящими разнообразнейшими женскими нарядами, вывесками всех возможных и невозможных форматов – рисованными, гравированными, высеченными на мраморной плитке первого этажа. Листы железа над крышей, выгнутые в форме арок, тоже несли на плоскостях гордое название, выделявшееся на фоне неба. В честь открытия добавили транспаранты и флаги, на каждом этаже вывесили знамена и штандарты с гербами городов, на самом верху, на мачтах, колыхались флаги иностранных держав. Внизу, в витринах, бал правил ослепительно-белый цвет. Слева – комплект приданого и гора простыней, справа – пирамиды носовых платков и занавеси в виде часовни. На двери, между «висельниками» – струящимся полотном коленкора и муслина, – стояли модные картинки из голубоватого картона. Новобрачная и дама в бальном платье из настоящих кружев и шелка сладко улыбались нарисованными лицами. Зевак меньше не становилось, люди приходили и уходили, восторгались, завидовали, и в каждом просыпались желания.
Жгучий интерес к «Дамскому Счастью» подогревал зловещий несчастный случай: весь Париж говорил о пожаре во «Временах года». Бутмон открыл магазин три недели назад, рядом с Оперой. Газетчики радовали читателей подробностями. Пожар начался ночью после взрыва газа, продавщицы бежали из здания в ночных рубашках, Бутмон героически спас пятерых, вынес из огня на руках. Колоссальные убытки будут компенсированы страховкой, публика недоуменно пожимает плечами: «Отличная получилась реклама!» Впрочем, главное внимание все равно привлекало к себе «Дамское Счастье», объявленные им базары будоражили общественное мнение и порождали слухи и версии. Воистину, Муре – баловень фортуны! Париж приветствовал счастливую звезду этого человека, на которого работает даже стихия огня. Его конкурент вынужден закрыться, значит выручка «Счастья» возрастет в разы. Октав ненадолго занервничал, было неприятно соперничать с женщиной, тем более что своей удачей он был до некоторой степени обязан госпоже Дефорж. Ему не нравился финансовый дилетантизм барона Хартмана, вкладывающего деньги в два дела одновременно, но хуже всего было то, что Бутмону первому пришла в голову гениальная идея освятить магазин. Этот весельчак пригласил кюре из церкви Мадлен вместе со всем причтом, и тот совершил обряд, пройдя от отдела шелков до перчаток. Вышло художественно и очень празднично, благословение получили дамские панталоны и корсеты, что не помешало им позднее сгореть дотла вместе с магазином. Впрочем, светская публика очень впечатлилась такой рекламой. Муре возмечтал об архиепископе…
Часы над входом пробили три. В это время в галереях и залах магазина было не меньше ста тысяч посетителей. Улица Десятого Декабря из конца в конец была занята экипажами, в тупике у здания Оперы – в будущем ему придется соединиться с проспектом – тоже не осталось ни одного свободного места. Пролетки соседствовали с роскошными каретами, возницы держались рядом, лошади ржали и трясли головами. Цепочки упряжных мундштуков посверкивали на солнце. Швейцары то и дело выкрикивали номера, экипажи перестраивались, лошади держали строй, все время подъезжали новые коляски, заставляя пешеходов шарахаться в сторону. Между белыми пароходами зданий возникал и поднимался гомон, тротуары полнились народом, людская река несла свои воды по великому городу, овеваемая ласковым и могучим дыханием гиганта.
Графиня де Бов, ее дочь Бланш и мадам Гибаль стояли перед витриной, рассматривая выставку костюмов-полуфабрикатов.
– Взгляните на вон те, полотняные, дорогая! – воскликнула графиня. – Цена просто смешная – девятнадцать франков семьдесят пять сантимов!
Вещи складывали в четырехугольные коробки и перевязывали ленточками так, что видна была только вышивка красными и синими нитками. В углу лежала картинка с изображением роскошной молодой особы, просто принцессы, одетой в уже готовый костюм.
– Больше я бы за него не дала! – ворчливо заметила госпожа Гибаль. – Стоит взять эту вещь в руки, сразу замечаешь: сущая тряпка!
Дамы очень сблизились после того, как подагра усадила графа де Бова в инвалидное кресло. Жена терпела любовницу, предпочитая присматривать за парочкой на своей территории, что позволяло ей красть у мужа (с его молчаливого согласия) небольшие суммы денег. Граф закрывал глаза на одно, графиня – на другое. Услуга за услугу!
– Идемте же, – решительно призвала мадам Гибаль. – Нужно осмотреть эту их выставку… Зять уговорился с вами о встрече?
Госпожа де Бов не ответила – она смотрела на экипажи, доставлявшие к «Счастью» все новых посетительниц, – и Бланш сказала:
– Поль пообещал зайти за нами после четырех, когда освободится в министерстве. Мы будем ждать его в читальном салоне.
Бланш и Валаньоск обвенчались около месяца назад, провели три недели на юге, после чего молодожен вернулся на службу. Бланш пополнела и стала похожа на мать.
– Там госпожа Дефорж! – воскликнула графиня, кивнув на остановившуюся у тротуара карету.
– Не могу поверить! – хмыкнула мадам Гибаль. – Я полагала, что она все еще носит траур по «Временам года».
Госпожа де Бов не ошиблась. Анриетта заметила дам и пошла к ним, скрывая досаду за светским умением держать удар и всегда выглядеть довольной.
– Вот, решила взглянуть собственными глазами, это самый верный подход, не так ли? Мы с господином Муре по-прежнему друзья, хотя он, по слухам, был в бешенстве, узнав, что я проявляю интерес к его конкурентам… Одного я ему никогда не прощу – он выдал мою протеже мадемуазель де Фонтене за Жозефа!
– Они обвенчались?! – перебила ее госпожа де Бов. – Чудовищная профанация!
– Согласна, дорогая, а цель он преследовал простую – зло посмеяться над всеми нами. Это послание, Октав дает понять, что светские дамы годятся в жены разве что посыльным из больших магазинов.
Госпожа Дефорж повысила голос, невольно выдав раздражение и обиду. Они все еще стояли на тротуаре, но толпа уже потянула их за собой, и они отдались потоку, который почти нес их вперед. Чтобы слышать друг друга, приходилось перекрикиваться, и дамы принялись обсуждать госпожу Марти. Ходили слухи, что ее бедный муж заболел манией величия (а довела его до безумия собственная жена!), поверил, что ему доступны все недра земные, золотые прииски и алмазные шахты.
– Бедолага, – вздохнула мадам Гибаль. – Всегда ходил в поношенной одежде, изнурял себя уроками… А что она?
– Она переключилась на деньги своего дядюшки-вдовца, он поселился у племянницы после смерти жены… Госпожа Марти наверняка тоже здесь, так что мы увидимся.
Дамы изумились зрелищу, открывшемуся их глазам. Перед ними были отделы магазина, самого грандиозного в мире, если верить рекламе. Большая центральная галерея пронзала здание насквозь, с выходами на улицы Десятого Декабря и Нёв-Сент-Огюстен. Справа и слева тянулись более узкие галереи Монсиньи и Мишодьер, похожие на церковные приделы. Они были параллельны улицам с теми же названиями. Кое-где залы расширялись, как площади, пространство над ними занимали воздушные лестницы и навесные мостики, затейливо переплетавшиеся друг с другом. Внутреннюю диспозицию изменили: товары со скидкой продавали на улице Десятого Декабря, отдел шелков переехал вглубь зала Сент-Огюстен, а подняв голову в новом парадном вестибюле, можно было увидеть отдел постельных принадлежностей, который переместился на другой конец третьего этажа. Всего же отделов в «Счастье» стало пятьдесят, новые открылись сегодня, другие – самые важные – стали такими огромными по объему товаров, что пришлось из каждого сделать два. Росли торговые обороты, увеличивалась численность сотрудников, в новом сезоне она должна была составить три тысячи сорок пять человек. Следующим чудом, заставившим дам замереть от восхищения, стала феерических размеров выставка белья. В вестибюле, высоком и светлом зеркальном зале с мозаичным полом, алчущая толпа задерживалась у прилавков с дешевыми товарами. Отсюда брали начало галереи, сверкающие белизной и напоминающие северное царство, страну снегов, родину горностаев, ледники, сверкающие под солнцем. Белье было то же, что в уличных витринах, но в него вдохнули душу, превратили в собор, охваченный языками белого огня. Белый цвет царил и правил, на каждой полке белые товары слепили глаза, так что детали были неразличимы. В левой галерее Монсиньи тянулись вдаль полотно и коленкор, поднимались уступами белые скалы простыней, салфеток и носовых платков. В правой галерее Мишодьер, занятой трикотажем, шерстяными тканями и галантерейными товарами, изумляли белые конструкции из перламутровых пуговиц и декорация из белоснежных носков. Один зал был целиком обтянут мольтоном, свет шел от источника, расположенного в глубине. Центральная галерея предлагала покупательницам ленты, шейные платки, перчатки и изделия из шелка. Прилавки были завалены товарами, вокруг железных колонок клубился белый муслин, перехваченный на равных расстояниях белыми платками. Белые драпри из пике и бумазеи украшали лестничные перила. Они опоясывали залы и поднимались на третий этаж, отрастив крылья, как взлетающие лебеди. Из-под свода белые ткани ниспадали пухом, снежинками, одеяла и покрывала колыхались в воздухе, как хоругви, длинные полосы гипюра напоминали рой белых безмолвных бабочек, повсюду, паутиной на фоне летнего неба, шуршали кружева. Чудом из чудес являлся алтарь Белизны в главном зале, над отделом шелков, этакий шатер из белых гардин, струившихся со стеклянного потолка. Муслины, газ, драгоценные гипюры сходились в легкие волны, тюль с богатой вышивкой, тканные серебром полотнища восточного шелка служили задником гигантской декорации, изображающей альков с огромным девственным ложем, ожидающим сказочную белую принцессу, которая обязательно явится в один прекрасный день во всем блеске величия и подвенечной фате.
