Дениза принялась умолять:

– Соглашайтесь, очень вас прошу, снимите камень с моей души!

Бурра покачал кудлатой головой:

– Нет, нет и нет, все кончено… Прощайте… Вы молоды, живите счастливо и не мешайте старикам отправляться на ту сторону, сохранив убеждения и идеалы всей жизни.

Он бросил последний взгляд на кучу обломков, повернулся и пошел по тротуару, тяжело прихрамывая. Дениза смотрела ему вслед, пока он не свернул к площади Гайон, и еще несколько секунд не двигалась с места, терзаясь жалостью к старому торговцу, а потом отправилась к дяде. Он был один в темном помещении «Старого Эльбёфа», служанка приходила утром и вечером, готовила еду и помогала управиться со ставнями. Случалось, что за целый день никто его не беспокоил, а если какая покупательница и заглядывала, суконщик не мог ее толком обслужить, путался, не находил нужный товар. Бодю жил в полумраке и одиночестве и все время расхаживал взад-вперед по лавке, снедаемый болезненной потребностью в движении, как будто оно могло убаюкать его боль.

– Вам легче, дядя? – спросила Дениза.

Бодю замер и тут же двинулся в путь от кассы к самому темному углу.

– Да, дорогая, спасибо…

Дениза искала и не находила ни утешительной темы, ни слов повеселее.

– Вы слышали шум на улице? – спросила она наконец. – На месте дома господина Бурра теперь развалины.

– И верно, – с удивлением пробормотал Бодю. – Что еще, кроме дома, это могло быть? Земля вздрогнула… Утром я увидел их на крыше и запер дверь.

Старик слабо махнул рукой, давая понять, что происходящее его не интересует. Каждый раз, возвращаясь к кассе, он бросал взгляд на пустую банкетку, обитую потертым бархатом, на которой «выросли» его жена и дочь. В другом конце комнаты он смотрел только на полки, где заканчивали свой век несколько штук сукна, утратившего товарный вид. Дом овдовел, любимые женщины умерли, торговля, к стыду хозяина, сошла на нет; остался старик с окаменевшим сердцем и растоптанной гордостью, клянущий себя за несчастья семьи. Он смотрел на закопченный потолок, вслушивался в тишину, сочащуюся из маленькой столовой, когда-то любимой им больше других комнат в доме, несмотря на вечную духоту. Звук его тяжелых шагов отражался от стен, оставаясь единственным звуком в старом жилище, и Бодю казалось, что он топчется на могиле, где лежит все, чем он когда-то дорожил.

Дениза собралась с силами и завела речь о том, ради чего решилась побеспокоить Бодю:

– Дядюшка, вы не можете тут оставаться. Необходимо что-то решать.

Старик ответил мгновенно:

– Ты, безусловно, права, девочка, но что я могу? Купить магазин никто не захотел… Однажды утром я просто запру дверь и уйду.

Девушка знала, что кредиторы приняли во внимание постигшее старика горе и решили все тихо, не объявляя его банкротом. Правда, после уплаты долгов у него не останется ни франка.

– А что будет дальше? – спросила она, не зная, как перейти к предложению, которое пока не смогла облечь в слова.

– Не знаю, – ответил он. – Уж верно, кто-нибудь даст мне приют.

Бодю изменил маршрут: теперь он мотался между столовой и витринами торгового зала, до невозможности запущенными. Он не смотрел на победительный фасад «Дамского Счастья», растянувшийся на всю длину улицы. У него не осталось сил даже на злобу.

– Знаете, дядя, – смущенно проговорила Дениза, – возможно, для вас найдется место… – Она запнулась, тяжело вздохнула и закончила: – Меня уполномочили предложить вам должность инспектора.

– Но где? – удивился Бодю.

– О боже! Конечно напротив… У нас… Жалованье – шесть тысяч франков, работа легкая.

Бодю вдруг остановился прямо перед племянницей, но не раскричался, а стал мертвенно-бледным и совершенно потерянным, как человек, смирившийся с приговором.

– Напротив, напротив… – повторил он рассеянно. – Приглашаете меня на работу?

Денизе передалось волнение старика. Она за миг вспомнила все: безнадежную битву между двумя торговыми заведениями, похороны Женевьевы, потом госпожи Бодю, «Старый Эльбёф», погубленный «Счастьем», – и мысль о том, что дядя будет прогуливаться по магазину в белом галстуке, показалась ей неприличной и совершенно нелепой.

– Разве это возможно, деточка? – спросил Бодю, прижимая к груди дрожащие руки.

– Нет, дядя, конечно нет! – закричала она, и этот ответ шел от ее честного и доброго сердца. – Это было бы ужасно… Умоляю, простите вашу глупую племянницу!

Суконщик возобновил хождение по кругу, тревожа кладбищенскую тишину своего жилища.

Дениза простилась с ним и ушла, а он все бродил и бродил по дому, как неприкаянная, попавшая в ловушку душа.

Эту ночь девушка тоже провела без сна. Она достигла апогея бессилия, даже самым близким не сумела помочь и теперь вынуждена присутствовать при торжестве вечно обновляющейся жизни. Она не сопротивлялась, но ее добрая душа оплакивала страдающее человечество. Она сама много лет назад попала в жернова Молоха, ее гнали, оскорбляли, терзали душу. Дениза до сих пор ужасалась тому, что стала избранницей судьбы и теперь, такая хрупкая и слабая, повелевает «чудовищем». Безжалостная сила сделала ее своим орудием, доверила взять реванш над мучителями. Муре придумал, как уничтожить старый мир, против чего восставала душа Денизы; он разорил одних и убил других, а она все-таки любила его – за величайшие дела, которыми занимался этот человек, за талант. Дениза оплакивала страдания побежденных, но восхищалась гением Октава Муре.

XIV

Ясное февральское солнце заливало светом улицу Десятого Декабря – новорожденный канал, по которому плыли белоснежные лайнеры зданий (леса, напоминавшие о судостроительной верфи, остались всего на двух или трех). Экипажи, как колесницы триумфаторов, катились по проспекту, прорезавшему влажный сумрак старого квартала Сен-Рок. Между улицами Мишодьер и Шуазель толпа, возбужденная месячником рекламы, устроила давку перед новым монументальным фасадом «Дамского Счастья», торжественное открытие которого отметили в понедельник грандиозной выставкой белья.

Новый фасад радовал многоцветной облицовкой с золотыми деталями. Пламенея всеми оттенками радуги, отделка манила покупательниц, суля оживленную торговлю. На первом этаже декор оставили сдержанным, чтобы не ослаблять эффекта, производимого тканями в витринах. Нижний пояс одели в мрамор цвета морской воды, углы и опорные столбы выложили черным, строгость которого оживляли золоченые картуши. Остальное пространство отдали зеркалам в металлических рамах, которые открывали глубину галерей и залов навстречу яркому свету дня. Мозаики первого этажа, выполненные в виде праздничных красно-синих гирлянд, акцентировались мраморными плитками с высеченными на них названиями товаров. Нижний пояс второго этажа, укрытый кафельной плиткой светлых тонов, тоже украшали широкие зеркальные окна, тянувшиеся вверх, к фризу. Его составляли золотые щиты с гербами городов и терракотовыми узорами. Светлая глазурь гармонировала с нижним кафельным поясом. Карниз под крышей повторял все яркие тона фасада, а мозаика и фаянс – более теплые. На желоба водосточных труб пошел резной цинк с позолотой. Статуи, символизирующие промышленные и торговые города, выделялись на фоне небесной лазури, как фигуры богов-олимпийцев. Больше всего зеваки восторгались центральным входом высотой с Триумфальную арку, отделанным деталями из майолики и терракоты и увенчанным позолоченной аллегорической скульптурной группой: женщину одевали и ласкали лукавые амурчики.

В два часа дня полицейский наряд оттеснил толпу и навел порядок на стоянке экипажей. Новый дворец торговли напоминал скорее храм в честь расточительного безумия моды. Он накрывал квартал своей тенью и был его главенствующей высотой. Рану, нанесенную сносом хибары Бурра, так умело замаскировали, что искать, где совсем недавно находилась эта бородавка, было совершенно бессмысленно. Четыре фасада «Дамского Счастья» выходили на четыре разные улицы и занимали квартал целиком, величаво-одинокие в своей недостижимости. На противоположной стороне стоял закрытый «Старый Эльбёф». Бодю поселился в богадельне, и его лавка уподобилась склепу. Ехавшие мимо экипажи не притормаживали, и грязь из-под колес летела на стены, сплошь укрытые афишами и рекламными щитами, ставшими последней лопатой земли, брошенной на могильный холм мелкой торговли уходящей эпохи. В центре немого фасада красовалась громадная светло-желтая афиша, извещавшая об открытии грандиозной распродажи в «Дамском Счастье». Могло показаться, что колосс стыдится темного квартала и питает непреодолимое отвращение к месту своего рождения. Он повернулся к нему спиной, оставив грязь узких улиц на задах и обратив самодовольный взор к шумному, залитому солнцем новому Парижу. Магазин набрал вес, как сказочный людоед, пробивающий макушкой облака. На переднем плане рекламного плаката художник изобразил улицы Десятого Декабря, Мишодьер и Монсиньи, заполненные крошечными черными фигурками людей; они расширялись, уходя в необъятную даль и давая проход покупателям со всего света. Корпуса «Счастья» с черепицей крытых галерей и стеклянными перекрытиями залов были изображены с высоты птичьего полета, а вдали простирался Париж – Париж в миниатюре. Дома рядом с «Дамским Счастьем» напоминали хибары. Печные трубы и даже архитектурные достопримечательности автор плаката только наметил: две улетающие вверх линии – собор Парижской Богоматери, росчерк дугой – Дом инвалидов и чечевичное зерно – совсем потерявшийся Пантеон. Горизонт рассыпа́лся в прах, очертив рамки от холмов Шатийона до обширных сельских угодий, задушенных дымом фабричных труб и символизирующих рабство.