– Мне бы следовало вызвать полицейского! Кто эта женщина? Отвечайте! Кто она?.. Если не признаетесь, отправлю вас в комиссариат!
Две продавщицы увели блондинку, велели ей раздеться и начали обыск.
– Но я с ней не знаком… – лепетал Миньо. – Она явилась сюда по собственному почину…
– Не лгите, болван вы этакий! – взорвался Муре. – Никому не пришло в голову предупредить нас! Вы все тут заодно! Мы оказались в лесу Бонди[36], нас обворовывают, грабят, разоряют! Отныне пусть на выходе проверяют карманы у каждого!
Раздался тихий ропот. Несколько покупательниц, застрявших в отделе, с ужасом наблюдали за расправой.
– Ти-хо! – крикнул Муре. – Иначе я выкину отсюда всех!
Примчался Бурдонкль, встревоженный мыслью о грядущем скандале. Он прошептал несколько слов на ухо Муре и убедил его отправить Миньо в кабинет инспекторов на первом этаже, рядом с выходом на площадь Гайон. Находившаяся там злоумышленница спокойно надевала корсет, назвав имя Альбера Ломма. Миньо совершенно лишился сил, разрыдался и заговорил: он ни в чем не виноват, Альбер подсылал к нему своих любовниц; сначала он просто давал им возможность купить недорогой товар, а когда они начинали красть, был замазан по уши и не мог донести. Инспекторы услышали рассказ о целой серии феноменально ловких преступлений: ворованное прятали под юбки в просторных туалетах, расположенных рядом с буфетом, в чем очень помогали растения в кадках в рост человека, за которыми было так удобно прятаться. Иногда продавец намеренно не объявлял у кассы купленный товар, а деньги «по-братски» делил с кассиром. Случались и псевдовозвраты: вещи отмечались как вернувшиеся в магазин, а деньги за них прикарманивались. Никуда не делись и классические кражи: свертки выносили под рединготами, вещи обвязывали вокруг талии. Четырнадцать месяцев, благодаря Миньо и другим продавцам, чьи имена сообщники отказались назвать, на кассе Альбера творились темные делишки, и «Дамское Счастье» теряло колоссальные деньги, причем точная сумма так и осталась неизвестной.
Новость о происшествии разлетелась по отделам. Те, чья совесть была нечиста, трепетали, и даже ничем не запятнавшие себя сотрудники опасались увольнения. Альбер незаметно проскользнул в инспекторскую, через какое-то время туда проследовал Ломм-старший на грани апоплексического удара, потом вызвали мадам Орели. Она шла по коридору, гордо подняв голову, но ее бледное одутловатое лицо напоминало восковую маску. Отношения выясняли долго, деталей никто не узнал. Рассказывали, что заведующая отделом готового платья отхлестала сына по щекам, благородный отец рыдал, а патрон, вопреки обыкновению, ругался, как ломовой извозчик, желая непременно отдать виновных под суд. И все-таки скандал замяли, немедленно выгнали только Миньо. Альбер исчез два дня спустя – мать выпросила отсрочку, чтобы семья не оказалась окончательно опозоренной. Панические настроения царили еще много дней, ведь Муре не удовлетворился принесенными жертвами. Он бродил по магазину и давал расчет всем, кто осмеливался поднять на него глаза.
– Чем вы заняты? Мух ловите?.. Уволены!
В конце концов гроза обрушилась на Ютена. Его заместитель Фавье жаждал стать заведующим и подсиживал начальника, донося в дирекцию обо всех его промахах. Однажды утром Муре проходил через отдел шелков и застал Фавье за странным занятием – тот менял этикетки на остатках черного бархата.
– На каком основании вы снижаете цену? Кто распорядился? – поинтересовался он.
Заместитель Ютена намеренно привлек внимание патрона к своему занятию, предвидя последствия, но ответил с наигранным удивлением:
– Господин Ютен…
– Вот как… И где же он?
Одного из продавцов послали в отдел приемки за провинившимся, и произошло бурное выяснение отношений.
– Вы что же, теперь самовольно меняете цены? – язвительно-гневно поинтересовался Муре, чем несказанно удивил заведующего отделом.
– Я беседовал об этом с Фавье, но приказа не отдавал!
Провокатор сделал огорченное лицо и опроверг своего шефа. О, он, конечно, призна́ет себя виноватым, если это спасет господина Ютена… Внезапно ситуация вышла из-под контроля.
– Зарубите себе на носу, милейший, – кричал Муре, – я терпеть не могу самоуправство! Цены – прерогатива дирекции.
Он говорил резко, намеренно оскорбительным тоном, чем немало удивлял продавцов. Обычно разнос не устраивался прилюдно, кроме того, могло ведь иметь место недоразумение или ошибка. Патрон вел себя как человек, жаждущий дать волю злости, спустить всех собак на предполагаемого любовника Денизы. Он преувеличивал вину Ютена, давал понять, кто в доме хозяин, и договорился до того, что за снижением цены на бархат кроются бесчестные намерения.
– Но я собирался обсудить это с вами… – блеял Ютен. – Снизить цену необходимо, с бархатом вышла незадача, он плохо продается.
Муре закончил разговор угрозой:
– Мы займемся проблемой позже… Не вздумайте своевольничать, если хотите сохранить работу.
Он отвернулся от ошеломленного Ютена, тот разозлился и излил душу Фавье, поклявшись «швырнуть заявление об уходе в лицо этому грубияну!». Впрочем, обещание было тут же забыто, и Ютен принялся мусолить все чудовищные обвинения в адрес начальства, слышанные им из уст продавцов. У Фавье глаза блестели от удовольствия – Ютен сам рыл себе могилу, – но он демонстрировал сочувствие, симпатию и одновременно подзуживал его. На выпад следует ответить… Разве можно так заводиться по пустякам? Что происходит с Муре, он будто белены объелся?
– Все знают, в чем дело, и не моя вина, что шлюха из готового платья морочит его! Отсюда и ветер дует. Он знает о нашей интрижке, вот и злится. Возможно, это она вознамерилась выкинуть меня на улицу, чтобы не мозолил глаза… Пусть держится от меня подальше, иначе ей не поздоровится!
Два дня спустя Ютен отправился в мастерскую под крышей, чтобы замолвить слово за одну швею, и страшно удивился, увидев перед открытым окном в конце коридора Денизу и Делоша. Они были так увлечены беседой, что не оглянулись. Ютену мгновенно пришла в голову подлая идея выдать этих двоих, но он вдруг заметил, что Делош плачет, и тихо удалился. Встретив на лестнице Бурдонкля и Жува, Ютен сообщил, что один из огнетушителей якобы сорвался с петель, надеясь, что они отправятся посмотреть и застукают Денизу с Делошем. Бурдонкль обнаружил их первым, резко остановился, велел Жуву привести директора, пока он сам будет караулить. Инспектору пришлось подчиниться, хотя ему совсем не хотелось впутываться в некрасивое дело.
В глухой уголок «Дамского Счастья» можно было попасть, проследовав по сложному сплетению лестниц и коридоров. Мастерские располагались в чердачных помещениях, мансардных комнатах с низкими потолками. Свет сюда проникал через широкие окна, прорубленные в оцинкованной крыше. Из мебели стояли только длинные столы и большие чугунные печи, белошвейки, кружевницы, вышивальщицы, портнихи зимой и летом работали в жуткой духоте и специфическом запахе. Требовалось пройти все крыло, за швейной мастерской повернуть налево, подняться на пять ступенек, чтобы попасть в дальний закуток коридора. Покупательницы заходили сюда редко, только по необходимости, и, добравшись до места, долго отдувались, им казалось, что их час водили по кругу, хотя улица находится в ста метрах от чердака!
Дениза уже много раз встречалась тут с Делошем. Ей по должности полагалось общаться с мастерицами, которые шили и подправляли одежду, и она поднималась к ним, чтобы распорядиться. Делош поджидал ее, изобретал предлог, тащился следом, после чего изображал удивление. Денизу смешили неназначенные свидания. Коридор тянулся вдоль резервуара, огромного металлического куба, вмещающего шестьдесят тысяч литров воды. На крыше стоял другой, такого же размера, до которого приходилось добираться по железному трапу. Делош прислонялся плечом к резервуару, чтобы его большое тело отдохнуло от работы, начинал разговор, и вода аккомпанировала ему, непрерывно журча, а стенки куба загадочно вибрировали. Вокруг не было ни одного человека, но Дениза то и дело испуганно оглядывалась – ей чудилась тень на голой светло-желтой стене. Потом они обо всем забывали, ставили локти на подоконник открытого окна и весело вспоминали детство и родные места. Под ними простиралась огромная стеклянная крыша центральной галереи, похожая на озеро в окружении далеких крыш, подобных скалистым утесам. Над ними было только небо, и вся его ширь и бледная лазурь, помеченная облачками, отражались в стеклах, как в стоячей воде.
