Дальше путь Октава лежал в другой конец, к отделу доставки. Перед ним расстилались бесконечные коридоры, освещенные газовыми рожками. По правую и левую сторону располагались запертые на ключ склады, подобные подземным лавкам, целый торговый квартал: галантерея, белье, перчатки и аксессуары дремали в полумраке. Еще дальше находился один из трех калориферов, следом шел пункт пожарной охраны, которая контролировала центральный счетчик, забранный в металлическую клетку. Муре оглядывал сортировочные столы с грудой свертков, картонных ящиков и коробок, которые спускали в огромных корзинах. Начальник службы доставки Кампьон докладывал о текущем положении дел, а двадцать его подчиненных раскладывали упаковки по ячейкам стеллажей с названиями парижских районов. Посыльные относили их в стоявшие у обочин экипажи. Они перекликались, звучали названия улиц, советы, указания, – одним словом, обстановка напоминала снятие с якоря океанского лайнера. Октав на мгновение замирал, созерцая изобилие товаров, растекавшееся по пунктам назначения, наполнив кассы золотом. Взгляд его затуманивался, сердце не радовалось колоссальному обороту, он думал, что придется отправляться в дальние страны, если Дениза продолжит упорствовать.
Муре поднимался на первый этаж и продолжал обход, напряжение росло, он не мог справиться с нервами и говорил все громче и громче. На третьем этаже он заходил в отдел торговли по почте, малодушно надеясь на словесную стычку и глухо раздражаясь на идеально отлаженный им самим ход машины под названием «Дамское Счастье». Эта служба стремительно разрасталась, теперь здесь работали двести человек. Одни вскрывали, читали и классифицировали письма из провинции и из-за границы, другие собирали запрошенные товары и паковали их для отправки. Писем становилось все больше. И происходило это так стремительно, что их уже не считали, а взвешивали. Иногда в день набиралось до ста ливров. Муре стремительно шагал через три комнаты службы, выслушивал доклад Левассера: восемьдесят ливров, девяносто ливров, а в понедельник аж сто! Цифры росли, но радости не приносили! Октава бесил шум, который поднимали упаковщики, заколачивая ящики. Он почти бежал дальше, наблюдая за безупречными действиями персонала и точным ходом процесса. Повелитель, оскорбленный собственным бессилием. «Дамское Счастье» получало заказы со всей Европы, корреспонденцию доставляла специальная торговая карета, а Дениза повторяла: «Нет!»
Он спускался в центральную кассу, где четверо служащих охраняли два сейфа-великана, ставшие в прошлом году богаче на восемьдесят восемь миллионов франков. Октав заглядывал в бюро проверки счетов и накладных, где работу делали двадцать пять служащих, отобранных из числа самых вдумчивых. Заглядывал в отдел учета, где тридцать пять молодых людей, новички счетного дела, проверяли продажи и высчитывали законные проценты продавцов. Он возвращался в центральную кассу, к сейфам, один только вид которых приводил его в бешенство, шагал между миллионами и сходил с ума из-за бессмысленности и бесполезности всего сущего. Она все равно раз за разом говорит «нет»…
Это слово звучало у всех прилавков, во всех галереях и залах! Муре покидал шелка, заходил к суконщикам, в белье, кружева, бегал по этажам, останавливался на воздушных мостиках, продолжая инспектировать владения с болезненной дотошностью маньяка. Магазин разрастался на глазах, Октав открывал один отдел за другим, он управлял «Счастьем», превращая свою империю в отрасль национальной промышленности, – и все равно получал отказ. Персонал магазина по численности был равен населению небольшого города: полторы тысячи продавцов, тысяча других служащих, в том числе сорок инспекторов и семьдесят кассиров. Только на кухнях работали тридцать два человека, десять человек трудились над рекламой, триста пятьдесят посыльных в ливреях выполняли поручения, на дежурство выходили двадцать четыре пожарных в смену. В конюшнях – королевских конюшнях, что на улице Монсиньи напротив магазина! – стояли сто сорок пять лошадей, на которых для выездов надевали роскошную, знакомую всему городу упряжь. В прежние времена «Счастье» располагалось на углу площади Гайон и принадлежали ему четыре повозки. Теперь их стало шестьдесят две, запрягали одну лошадь или пару, осанистые кучера в черном колесили по улицам, «прогуливая» красную с золотом вывеску магазина, нарисованную на фургоне. Они выезжали за заставы в пригород, появлялись на ухабистых дорогах Бисетра и берегах Марны, добирались до тенистых зарослей Сен-Жерменского леса. Иногда на залитой солнцем пустынной тропе, в оглушающей тишине из ниоткуда возникал экипаж, влекомый вперед великолепными животными, бегущими легким тротом. Кричащая реклама «Дамского Счастья» бросала вызов таинственному миру природы. Муре мечтал заслать их как можно дальше, в соседние департаменты, чтобы стук копыт его лошадок прозвучал на всех французских дорогах, от одной границы государства до другой. Октав обожал благородных животных, но перестал навещать их. Зачем ему покорять мир, если у Денизы для него существует одно слово – «нет!».
Он не изменил привычке наведываться по вечерам в кассу Ломма и смотреть листок с цифрой выручки, наколотый на стержень: она редко бывала ниже ста тысяч франков, а в дни больших базаров достигала восьмисот-девятисот. Произнесенная вслух цифра больше не напоминала трубный глас, Муре почти жалел, что увидел ее, ибо она не внушала ничего, кроме горечи, ненависти и презрения к деньгам.
К душевной муке добавилась ревность. Как-то раз утром, перед заседанием, Бурдонкль решился на немыслимую дерзость, сказал:
– Девчонка из готового платья над вами насмехается.
Октав побледнел от ярости:
– О чем это вы?!
– О ее здешних любовниках.
Муре через силу улыбнулся и бросил небрежным тоном:
– Я о ней и думать забыл, дорогой друг, но продолжайте, назовите имена…
– Во-первых, Ютен, – заявил Бурдонкль, – и еще продавец из отдела кружев, этакий долговязый болван… Своими глазами я ничего не видел, в отличие от многих в магазине, но это сущее безобразие.
В разговоре повисла пауза. Муре перебирал бумаги на столе, надеясь, что Бурдонкль не заметит, как дрожат у него пальцы, и наконец сказал, не поднимая глаз:
– Потребуются доказательства, чтобы принять меры. Добудьте их… Мне эта девушка безразлична, но подобное поведение недопустимо.
– Не беспокойтесь, патрон, вы их скоро получите. Я прослежу.
Муре окончательно лишился покоя. Он не мог забыть этот разговор и не имел мужества вернуться к нему, а потому жил в постоянном ожидании сердечной катастрофы. Октав сделался невыносимым, персонал трепетал, заслышав его голос. Он больше не прятался за Бурдонклем и сам совершал казни – ему требовалось срывать зло на живых людях, он помыкал ими, даже унижал, но его единственное желание оставалось неутоленным. Каждый инспекторский обход превращался в побоище. Приближался мертвый сезон, а Муре «прореживал» отделы, отправляя людей на улицу. Ему, конечно же, хотелось первыми выгнать Ютена и Делоша, но он понял, что, поступив так, никогда не узнает правды, так что за них расплачивались другие, и жертвой мог оказаться любой член коллектива. По вечерам, оставаясь в одиночестве, Октав плакал.
Потом наступил апофеоз репрессий. Одному из инспекторов показалось, что Миньо из отдела перчаток подворовывает. У его прилавка то и дело появлялись подозрительные девицы, одну задержали, обыскали и нашли шестьдесят пар спрятанных на теле перчаток. Инспектор организовал слежку и поймал Миньо на месте преступления, когда тот прикрывал действия высокой блондинки, бывшей продавщицы «Лувра», потерявшей работу. Действовали злоумышленники просто: продавец притворялся, что примеряет покупательнице перчатки, она припрятывала некоторое количество, оба шли к кассе, где воровка оплачивала одну пару. Муре в этот момент случайно оказался рядом. Обычно он не вмешивался в подобные инциденты, поскольку случались они часто: в некоторых отделах «Дамского Счастья» каждую неделю кого-нибудь увольняли за кражу. Директорат предпочитал не связываться с полицией, чтобы не выставлять напоказ слабые места, но в этот день Муре требовалось выпустить пар, и жертвой его гнева стал красавчик Миньо, который так испугался, что даже изменился в лице. Бледный как смерть, дрожащий, он стоял перед хозяином, а тот кричал, забыв о приличиях:
