– Одна из ваших девушек? – спросил барон.

Лицо Муре осталось безмятежным, волнение выдал лишь дрогнувший голос:

– Думаю, да, но не знаю, кто именно.

– Блондиночка из отдела готового платья, – поспешила подсказать госпожа Марти. – Заместительница заведующей.

Анриетта вперила взгляд в Муре, тот ограничился коротким: «Ясно…» – и завел разговор о прибывшем накануне в столицу короле Пруссии и празднествах в его честь. Хитрость не удалась: барон снова заговорил о продавщицах, начал задавать вопросы. Откуда они обычно приезжают? Так ли испорчены, как о них говорят? Завязался спор.

– Неужели вы и впрямь считаете их благоразумными?

Муре горячо защищал честь девушек, чем очень развеселил Валаньоска. Бутмон поддержал своего шефа, сказав, что попадаются всякие, и распутницы, и порядочные, но теперь последних стало больше. Когда-то в новые большие магазины брали даже девиц с подмоченной репутацией, теперь же семьи, живущие на улице Севр, воспитывают дочерей с прицелом на будущую службу в «Бон Марше». Иначе говоря, приличное поведение – всего лишь вопрос желания и старательности. Продавщицам, в отличие от тружениц парижской панели, предоставляются стол и кров, их существование – суровое, что правда, то правда, – обеспечивают владельцы торговых домов. Самым досадным обстоятельством остается зыбкость социального положения девушек, они не лавочницы, но и не светские барышни, у них нет никакого образования, и они являют собой особый, не имеющий пока названия класс. Отсюда все беды и дурные стороны натуры.

– Отвратительные создания, – подала реплику графиня де Бов. – Иногда они ведут себя так несносно, что так и отхлестала бы по щекам!

Дамы взялись вспоминать неприятные случаи, когда у прилавков происходили самые настоящие перепалки и стычки. Женщины вечно соперничают из-за денег и красоты, продавщицы тайно завидуют богатым покупательницам, подражают их манерам, бедно одетые мещанки ненавидят служащих, одетых в шелковые платья и не желающих выказывать смирение перед теми, кто берет товара на десять су, а уважения требует на сотню франков.

– Оставим этот разговор! – призвала Анриетта. – Все девицы продают не только товары, но и себя!

Муре нашел в себе силы улыбнуться, и наблюдавший за ним барон мысленно восхитился таким самообладанием. Он перевел разговор на другую тему, принялся описывать готовящиеся торжества в честь короля Пруссии и предположил, что парижские торговцы не преминут воспользоваться событием. Анриетта молчала, разрываясь между желанием как можно дольше продержать Денизу в прихожей и страхом, что Муре покинет ее дом, раз увидел девушку. Страх победил, она встала и попросила ненадолго ее извинить, госпожа Марти обрадовалась, пообещала взять на себя обязанности хозяйки и принялась разливать чай.

– Вы ведь не торопитесь? – спросила барона Анриетта.

– Нет, мадам, у меня разговор к господину Муре, мы, с вашего разрешения, займем маленькую гостиную.

Она кивнула и вышла, прошуршав в дверях шелком черной юбки, как ящерка в кустах.

Барон воспользовался моментом, оставил дам с Бутмоном и Валаньоском и увлек за собой Муре. Стоя у окна соседней комнаты, они беседовали вполголоса о давнем проекте Октава, мечтавшего занять под «Дамское Счастье» все пространство между улицами Монсиньи и Мишодьер и улицами Нёв-Сент-Огюстен и Десятого Декабря. Он пока не получил большой угловой участок и не мог довести дело до конца, воздвигнув монументальный фасад. Триумф оставался неполным, пока парадный подъезд выходил на Нёв-Сент-Огюстен – темную улицу старого Парижа. Муре, как истинный логик, желал, чтобы «Дамское Счастье» являло себя во всем блеске на новой, залитой солнцем, оживленной улице конца века. Он упорствовал, желая, чтобы его гигантский торговый дворец господствовал над городом и отбрасывал тень, превосходящую старый «Лувр». Воплощению проекта в жизнь мешало упрямство владельцев «Ипотечного кредита», желавших конкурировать с «Гранд-отелем». Оставалось дождаться окончательной расчистки улицы Десятого Декабря, чтобы заложить фундамент, и Муре не оставлял надежды переубедить барона.

– Вчера мы снова совещались, – сообщил Хартман. – Я принес неприятное известие… Они не желают уступать.

Муре раздраженно махнул рукой:

– До чего глупо!.. Какие доводы они приводили?

– Да те же самые, что я! По сути, ваш вожделенный фасад – не более чем украшение. Новые здания увеличат площадь магазина на одну десятую, значит вы выбросите огромные деньги на рекламу.

– Реклама! – вскипел Муре. – То, что вы так пренебрежительно зовете рекламой, будет сделано из камня и всех нас переживет! За два года благодаря обороту, выросшему в десять раз, мы вернем все, что потратим сейчас! Вы говорите: «Земля пропадет…» Не имеет значения, ведь этот участок принесет нам огромную прибыль!.. Как только покупательницы перестанут устраивать давку на улице Нёв-Сент-Огюстен и устремятся к новому входу по широкой мостовой, где спокойно разъезжаются шесть экипажей, их станет намного больше.

– Да вы поэт! – рассмеялся барон. – Не то что акционеры нашего банка. Правда на вашей стороне, но господа осторожничают – ради вашей же пользы, – полагая дальнейшее расширение дела опасным.

– Ничего не понимаю… Какая, к черту, осторожность! Разве цифры продаж не убедительны? Вложив пятьсот тысяч франков, я заработал два миллиона, обернув стартовый капитал четыре раза. Потом он увеличился до четырех миллионов и обернулся десять раз, до сорока миллионов. А в этом году мы стали еще богаче – последний баланс показал, что оборот составил восемьдесят миллионов. Основной капитал, шесть миллионов, двенадцатикратно обернулся в товарах, прошедших через прилавки.

Муре говорил все громче, постукивая пальцами правой руки по ладони левой, как будто хотел прихлопнуть воображаемые миллионы, как горсть сорванной с куста малины.

– Я знаю, знаю… – перебил его барон. – Все складывается более чем успешно, но вы же не думаете, что так будет всегда?

– Отчего же… – Ответ Муре прозвучал по-детски наивно. – Капитал способен обернуться и пятнадцать раз, я уверен. А в некоторых отделах даже двадцать пять или тридцать… А потом мы что-нибудь придумаем и поддадим жару.

– Надеетесь вытянуть из Парижа все его деньги? Полагаете, это так же легко, как выпить стакан воды?

– Вот именно, друг мой! Разве не женщины владеют Парижем? А кому принадлежат они? Нам!

Барон положил руки на плечи Муре и смотрел на него, как заботливый отец.

– Вы милый человек и очень мне нравитесь, Октав, устоять перед вашим напором невозможно. Обещаю, я еще раз поговорю с партнерами и постараюсь их переубедить. До сих пор вы нас только радовали. Дивиденды изумляют Биржу… Ваша правота безусловна, лучше еще раз вложиться в ваше предприятие, чем затеваться с «Гранд-отелем».

Возбуждение Муре спа́ло, он поблагодарил барона, но не так жарко, как обычно; Хартман не мог не заметить, что собеседник чем-то озабочен и то и дело поглядывает на дверь соседней комнаты. Валаньоск понял, что деловая беседа окончена, подошел к собеседникам и услышал реплику старого сибарита:

– Думаете, они мстительны?

– Кто? – не понял Муре.

– Женщины, друг мой, женщины… Стоит им решить, что они устали принадлежать вам, и вот уже вы полностью в их власти. Рокировка!

Барон был в курсе бурных любовных приключений Октава и шутил не на пустом месте. Муре купил дом некой потаскушке, тратил огромные деньги на девок в отдельных кабинетах; впрочем, старый кутила не осуждал молодого друга, более того – его сердце радовалось.

– Я действительно не понимаю, – повторил Муре.

– Не притворяйтесь, дорогой мой! Последнее слово всегда остается за ними… Я думал: «Нет, исключено, он похваляется, мужчина не может быть настолько упрям!» И вот вы тоже попались! Возьмите от женщины все, что сумеете, отнеситесь к ней как к угольной шахте, ибо потом настанет ее черед и вы капитулируете!.. Берегитесь, Октав, она выпьет из вас всю кровь и разорит, то есть нанесет больший урон, чем сумели вы.