Фавье добрался до лестницы, ведущей к столовым: после расширения их переместили в новые здания. Поднявшись на пятый этаж, он догнал Делоша и Льенара, обернулся к шедшему следом Миньо и высказался насчет меню, написанного мелом на черной доске:

– Дьявольщина, вот что значит день учета! Пируем, господа! Цыпленок или рагу из баранины плюс артишоки в масле!.. Ну, баранина вряд ли пойдет на ура!

Миньо усмехнулся и спросил:

– Предпочитаешь курочку?

Делош и Льенар получили свои порции и отошли, а Фавье наклонился к окошку и громко произнес:

– Цыпленок.

Обслужили его не сразу. Один из поваров порезал палец, вот и пришлось ждать. Фавье разглядывал огромное помещение: в самом центре находилась плита, над ней по крепившимся к потолку рельсам двигались на блоках и цепях гигантские котлы, такие и четверо здоровых мужчин не подняли бы, даже объединив усилия. На железных лесенках стояли одетые в белое повара и шумовками на длинных ручках снимали пену с вечернего бульона в чугунных котлах. Вдоль стен располагались решетки для жарки, напоминавшие орудия пытки средневекового палача, кастрюли, куда вполне могла поместиться баранья туша, приспособления для подогрева посуды и мраморная чаша, в которую тонкой непрерывной струйкой текла вода. Слева находилась мойка с каменными корытами размером с бассейн. Справа – кладовая, где на стальных крюках висели красные говяжьи туши. Щелкала, как мельница, картофелечистка, подручные тянули за собой две тележки с листовым салатом, чтобы поставить туда, где попрохладнее.

– Цыпленок, – нетерпеливо повторил Фавье, обернулся и сообщил стоявшим сзади: – Один из поваров порезался… Отвратительное зрелище, кровь попадает на еду.

Миньо захотел взглянуть, приказчики смеялись, толкали друг друга, а двое друзей, прильнув к окошку, делились впечатлениями о кухне, где даже вертелы и шпиговальная игла были великанских размеров. Здесь каждый день готовили и подавали две тысячи завтраков, столько же обедов, и число служащих неуклонно увеличивалось. Это коллективное чрево ежедневно поглощало больше полутора тонн картошки, сто двадцать литров масла, шестьсот килограммов мяса, три бочки пива и порядка семисот литров вина, его разливали у стойки.

– Вот и дождались, – буркнул Фавье, когда дежуривший на раздаче повар достал из миски ножку и положил ее на тарелку.

– Цыпленок, – повторил Миньо.

Им налили вина, и они пошли к столу, а у окошка выдачи звучало: «Цыпленок! Цыпленок! Цыпленок!» И повар накалывал вилкой куски и клал на тарелки.

Столовая для приказчиков располагалась теперь в просторном зале, где на длинных столах красного дерева расставляли, параллельно друг другу, пятьсот приборов для каждой из трех смен. В торцах зала стояли столы инспекторов и заведующих отделами, а в центре возвышался прилавок с гарнирами и добавочными порциями. Большие окна на правой и левой стене освещали галерею, потолок четырех метров в высоту выглядел низким в сравнении с остальными размерами. Стены были выкрашены в светло-желтый, единственным украшением столовой были салфетницы. В следующем зале кормили посыльных и кучеров, не по расписанию, а по мере необходимости.

– Эй, Миньо, вам тоже досталась ножка! – удивился Фавье, устраиваясь напротив приятеля.

Вокруг них рассаживались другие приказчики. Скатерти были не в заводе, и донца тарелок весело постукивали о столешницу. Слышались возгласы и смех – куриных ножек и впрямь оказалось слишком много.

– А мы и не знали, что вывели новую породу птичек из одних только ножек! – пошутил Миньо.

Неудачники, которым достались куски спинки, злились, хотя кормить с недавних пор стали значительно лучше. Муре перестал привлекать стороннего подрядчика, он сам управлял кухней, как одним из отделов магазина; здесь были шеф, заместители и инспектор, средств уходило больше, но персонал, получавший вкусное и обильное питание, заботу оценил. Подобный расчет опирался на человеколюбивый практицизм и долго приводил в уныние Бурдонкля.

– Вообще-то, цыпленок очень неплох, – высказался Миньо и спросил: – Я сегодня дождусь хлеба или нет?

Сделав круг, краюха дошла до Миньо, он отрезал себе кусок и воткнул нож в корку. В зале то и дело появлялись опоздавшие: все работали без отдыха и сильно проголодались. Звякали вилки, булькало вино. Стучали по столешницам стаканы, пятьсот едоков жевали, энергично двигая челюстями, и звучно глотали.

Делош сидел между Божэ и Льенаром, лицом к лицу с Фавье. Они обменялись неласковыми взглядами, и соседи начали перешептываться, обсуждая их давешнюю ссору. Общий смех вызвала очередная злая шутка судьбы. Вечно голодный Делош, которому за столом всегда доставался худший кусок, на сей раз получил шею цыпленка и кусок хребта, но и не подумал протестовать, только откусывал большие куски хлеба и мастерски обгладывал шею, как человек, имеющий уважение к еде.

– Почему вы не потребовали другой кусок? – спросил Божэ, но Делош лишь плечами пожал: зачем, споры ни к чему не ведут, становится только хуже, если не проявить уступчивость.

– Между прочим, галантерейщики завели собственный клуб, – сказал вдруг Миньо, имея в виду «Галант-клуб». – Виноторговец с улицы Сент-Оноре сдает им зал по субботам.

Едоки оживились. Каждый считал нужным высказаться, добавить красочную деталь, и лишь заядлые любители чтения сидели, уткнувшись в газету. Сошлись на том, что работающие в торговле люди с каждым годом становятся образованнее. Очень многие говорили на немецком и английском. Шикарным теперь считались не скандал в пивной у Бюлье, не поход по кафешантанам и не освистывание певиц-уродин, а организация кружка человек из двадцати приятелей.

– А пианино они завели, как приказчики из отдела полотна? – спросил Льенар.

– Конечно! – воскликнул Миньо. – Они играют и поют!.. А малыш Баву даже декламирует стихи.

Хохот усилился, над Баву часто по-доброму подшучивали, потом разговор зашел о премьере в «Водевиле», где отрицательным героем был выведен приказчик. «Вот ведь свинство!» – сказал кто-то, остальных больше волновало, успеют ли они после работы в гости, «в приличные семьи». Во всех концах огромного зала, в звоне и грохоте посуды велись похожие разговоры. Запахи еды с кухни и от немытых тарелок требовалось изгнать. Открыли окна, оставив опущенными шторы, раскалившиеся на августовской жаре. Солнечные лучи золотили потолок, окрашивали в рыжий цвет потные лица, с улицы дул горячий, не приносивший облегчения ветер.

– Преступно держать людей взаперти в такой чудесный денек! – повторил Фавье.

Его реплика напомнила присутствующим об учете. Год получился невероятно удачный. Начался разговор о жалованье и повышениях, всех задевал за живое вечный вопрос. По непонятной причине так случалось всякий раз, когда на обед бывала птица: возбуждение зашкаливало, голоса звучали слишком громко, и, когда подали артишоки в масле, уже никто никого не слышал. Дежурному инспектору было велено проявлять снисходительность.

– Знаете последнюю новость? – выкрикнул Фавье, но услышан не был, и Миньо спросил:

– Кто тут не любит артишоки? Меняю десерт на артишок.

Ответа он не дождался – артишоки любили все. Обед удался, ведь на десерт их ждали персики.

– Он пригласил ее на ужин, – заключил свой рассказ Фавье, обращаясь к соседу справа. – Вы не знали?

Все за столом были в курсе – обсуждение началось еще утром, интерес успел остыть, шуточки навязли в зубах. Делош дрожал, глядя в упор на Фавье, а тот все не унимался:

– Если он еще ее не уговорил, то обязательно уговорит… И будет не первым, далеко не первым… – Фавье посмотрел в глаза Делошу и добавил, провоцируя его: – Кто ценит кости – добро пожаловать за сто су.

Делош не сдержался и плеснул в него вином:

– Подлец! Грязный лжец! Я еще вчера должен был тебя проучить!

Этот жест спровоцировал скандал. Фавье лишь окропило волосы, а вот его соседям досталось, и они негодовали: почему этот болван защищает Денизу с пеной у рта? Он что, спит с ней? Ведет себя по-скотски, нужно его проучить… Голоса зазвучали тише – к ним приближался инспектор. Никто не хотел, чтобы дирекция оказалась в курсе их дел и разногласий, и Фавье напоследок ограничился пустой угрозой: