– Готово дело, дорогой мой. Она получила письмо. Он позвал ее на ужин сегодня вечером.
Лицо Делоша стало белее мела: он все понял. Каждый день они с Полиной обсуждали ситуацию Денизы, чувства Муре и неизбежную развязку – то самое, особенное приглашение. Полина иногда сердилась на Делоша за тайное чувство к Денизе, утверждала, что та никогда не ответит на его любовь, и только плечами пожимала, когда он начинал восхвалять предмет своей страсти за сопротивление патрону.
– Нога почти не болит, она решила спуститься в отдел, так что будьте уж так любезны, уберите с лица похоронное выражение… Денизе очень повезло!
Полина удалилась, а Льенар пробормотал себе под нос, потирая руки:
– Так-так-так, все понятно… Девушка, которая растянула ногу… Значит, те, кто вчера так горячо защищал ее за кофе, были правы!
По пути в свой отдел молодой человек успел рассказать о письме четырем или пяти продавцам, после чего за десять минут об этом узнали все.
Последняя фраза относилась к сцене, которая накануне имела место в кафе «Сен-Рок». Льенар и Делош сдружились. Последний занял комнату Ютена в гостинице «Смирна», когда того повысили в должности и он снял небольшую трехкомнатную квартиру. По утрам приказчики вместе являлись на работу в «Дамское Счастье», а вечером тот, кто освобождался первым, ждал приятеля, чтобы вместе пойти домой. Их номера, расположенные по соседству, выходили окнами в темный двор-колодец, отравлявший вонью все здание. Льенар и Делош были разными людьми, но прекрасно общались. Один беспечно тратил отцовские деньги, другой экономил на всем, а объединяла их профессиональная неумелость, вследствие которой они прозябали, каждый в своем отделе, без надежды получить прибавку к жалованью. Свободное время молодые люди проводили в кафе «Сен-Рок», куда к половине девятого вечера сходились продавцы из «Счастья». Табачный дым поднимался к потолку, стучали костяшки домино, звучал смех, все говорили разом и очень громко. Пиво и кофе текли рекой. В левом углу Льенар заказывал дорогие кушанья, Делош растягивал кружку пива на четыре часа.
Делош услышал, как сидевший за соседним столиком Фавье говорит о Денизе гадости, объясняя, что она «заарканила» хозяина, высоко задирая юбки на лестнице. Делошу хотелось надавать ему оплеух, но он сдерживался, пока подлец не добавил, что «малышка каждую ночь бегает к любовнику». Тут он не стерпел.
– Грязный мерзавец!.. Он врет, слышите, он все наврал! – Голос Делоша дрожал и срывался на крик, выплескивая на окружающих всю его душевную муку. – Я ее знаю, очень хорошо знаю… Ей всегда нравился только господин Ютен, хоть он этого и не замечает и никогда даже мизинцем до нее не дотрагивался!
Сильно дополненный и переиначенный пересказ этого происшествия здорово повеселил магазин перед тем, как стало известно о записке Муре. Первым посвященным оказался продавец из отдела шелков, где учет шел своим чередом. Фавье и два других приказчика освобождали полки, стоя на табуретах, и передавали рулоны Ютену, тот, проверив этикетки, выкрикивал цифры, после чего бросал ткань на пол, так что очень скоро у него под ногами образовались волны цвета осенней листвы. Другие служащие записывали, Альбер Ломм, бледный после бессонной ночи в кабачке близ Ла-Шапель, был на подхвате. Солнце заглядывало в зал через стеклянную крышу, и Бутмон крикнул, не отрываясь от работы:
– Пусть кто-нибудь задернет шторы, не то мы все тут расплавимся!
Фавье, пытавшийся в этот момент добраться до дальнего рулона, сердито буркнул в ответ:
– Еще бы не расплавиться, в такую-то погоду! В те дни, когда мы проводим учет, дождя не бывает!.. Мы сидим взаперти, как рабы на галерах, а весь Париж дышит свежим воздухом!
Он передал рулон Ютену. На ярлык после каждой продажи заносили оставшийся метраж, что значительно упрощало работу. Заместитель заведующего выкрикнул:
– Пестрый шелк, мелкая клетка, двадцать один метр, по шесть пятьдесят!
Шелк отправился в общую кучу, и Ютен продолжил разговор с Фавье, задав волновавший его вопрос:
– Значит, он собирался наподдать вам?
– Именно так. Я спокойно пил пиво, а он вдруг стал орать… Не стоило ему так горячиться, малышка сегодня получила приглашение на ужин… Все только о том и говорят.
– Неужели у них пока ничего не было?!
Фавье протянул ему очередной рулон:
– Невероятно, не правда ли? А все вокруг готовы были руку дать на отсечение, что они давным-давно столковались!
– Тот же артикул, двадцать пять метров! – сообщил Ютен.
Раздался глухой звук падения, и он добавил, понизив голос:
– Вам ведь известно, какую жизнь она вела у старого безумца Бурра?
Теперь, не прерывая работы, веселился весь отдел, каждый произносил имя девушки, тянул шею, пытался заглянуть к соседям и только что не облизывался от вожделения. Записной любитель пикантных историй Бутмон тоже не удержался от остроты весьма гадкого свойства. Взбодрившийся Альбер заявил, что видел новоиспеченную заместительницу с двумя военными в Гро-Кайу. Появился Миньо, раздобывший двадцать франков, отдал десять Альберу и уговорился с ним о встрече на вечер – деньги невеликие, но пирушку устроить можно. Красавчик Миньо выразился так грубо, услышав о письме Муре, что даже Бутмон счел нужным вмешаться:
– Не забывайте о приличиях, господа. Не наше дело судить да рядить. За работу, Ютен.
– Пестрый шелк, мелкая клетка, тридцать два метра, по шесть пятьдесят! – выкрикнул тот.
Запись возобновилась, ткани прибывали, как речная вода в разлив, без конца звучало слово «шелк». Фавье бросил, понизив голос:
– То-то дирекция обрадуется, когда узнает, сколько осталось шелка! Жирдяй Бутмон, может, и бьет все рекорды по закупкам среди парижских собратьев, но продавец он никакой.
Ютен довольно улыбнулся и молча дружелюбно кивнул. Когда-то он сам пристроил Бутмона в «Дамское Счастье», чтобы сместить Робино. А теперь интриговал, чтобы получить его должность. Новых приемов не использовал – наушничал начальству, распространял мерзкие слухи, выставлялся, демонстрируя излишнее усердие, одним словом, строил козни под маской любезного плута. Тощий, холодный и злобный Фавье не обманывался насчет благосклонности Ютена и смотрел исподлобья, словно решал, как уничтожить коренастого коротышку после того, как тот съест Бутмона. Он рассчитывал получить место заместителя, если Ютен возглавит отдел, а дальше будет видно. Они прикидывали возможную прибавку к жалованью: Бутмон надеялся получить тридцать тысяч, Ютен – десять, а Фавье – пять с половиной. Оборот отдела увеличивался с каждым сезоном, новая должность означала вдвое больше денег, совсем как у офицеров в период военной кампании.
Бутмон вдруг вышел из себя и воскликнул:
– Мы что, так и будем до бесконечности возиться с легкими шелками? Весны все равно нет, вода все льет и льет с небес! Кажется, спрос был исключительно на черный цвет.
Пухлое улыбчивое лицо Бутмона омрачилось при взгляде на шелковую груду на полу, а Ютен звонко, тоном триумфатора повторял:
– Пестрый шелк, мелкая клетка, двадцать восемь метров, по шесть пятьдесят!
У Фавье так устали руки, что последнюю полку он освобождал медленно, но все-таки не преминул спросить у Ютена:
– Совсем забыл… Вы знали, что заместительница госпожи Орели неровно к вам дышала?
– Не может быть! – изумился молодой человек.
– Все выболтал глупец Делош… Впрочем, я припоминаю, какие томные взгляды она на вас бросала.
Ютен, получив повышение, отказался от кафешантанных певичек в пользу учительниц. Сообщение Фавье ему безусловно польстило, но ответ он дал презрительным тоном:
– Мне нравятся девушки попышнее, дружище, и я не так всеяден, как наш патрон.
– Плотная тафта, белая, тридцать пять метров, по восемь семьдесят пять! – крикнул он.
– Ну слава богу! – облегченно выдохнул Бутмон.
Зазвонил колокол – вторую смену звали на обед. Фавье слез с табурета и не без труда перешагнул через лежавшие на полу ткани, его место занял другой продавец. Так было во всех отделах: коробки, полки и шкафы постепенно освобождались, а все пространство – под ногами, на столах и между столами – занимали товары. В отделе белья тяжело плюхались на пол стопки коленкора, из галантереи доносился глухой стук картонных коробок, а в мебельном двигали столы, стулья, диваны и комоды. Пронзительные голоса сливались воедино, в воздухе летали цифры, огромное здание напоминало сейчас январский лес, где ветер мечется в обледенелых ветках.
