– Откройте скорей, это я.
Продавщицам строго запрещалось ходить друг к другу. Поэтому Дениза поспешила отпереть дверь, чтобы их не застала мадам Кабен, которой вменялось в обязанность надзирать за соблюдением установленного порядка.
– Она вас не видела? – спросила Дениза, запирая дверь.
– Кто – Кабенша? Ну, этой я не боюсь, – ответила Полина. – Сунешь ей сто су, и делай что угодно! – И добавила: – Мне уже давно хочется с вами поговорить. Там, внизу, это невозможно… А вы сегодня вечером за столом сидели такая грустная!
Дениза, тронутая сочувствием девушки, поблагодарила ее и пригласила сесть. В смятении от этого неожиданного визита она забыла спрятать башмак, который чинила, и Полина тотчас заметила его. Сокрушенно покачав головой, она огляделась и увидела в тазу воротничок и манжеты, ожидавшие стирки.
– Ну так я и думала! Бедная вы, бедная, – промолвила она. – Ох, как мне это знакомо! В первое время, когда я приехала из Шартра, а мой папаша не присылал мне ни гроша, я тоже вот так стирала свои рубашки! Да-да, и рубашки тоже! У меня их было всего две, одна на мне, другая мокла в тазу.
Полина села, еще не успев прийти в себя от быстрой ходьбы. Ее широкое лицо с маленькими живыми глазками и большим пухлым ртом дышало природной добротой, смягчавшей грубоватые черты. И она без утайки рассказала Денизе всю свою историю: о детстве и юности на мельнице, об отце, разоренном судебной тяжбой, о том, как он послал ее в Париж с двадцатью франками в кармане и как она начала работать продавщицей – сперва в одном из магазинов квартала Батиньоль, а затем в «Дамском Счастье», где в первые месяцы терпела бесконечные обиды и лишения, и, наконец, о нынешней своей жизни, с ежемесячной зарплатой в двести франков, позволявшей ей развлекаться как угодно и не думать о завтрашнем дне. На ее синем суконном платье, кокетливо стянутом в талии, блестели украшения – брошка и часики на цепочке, лицо под бархатной шляпкой с пышным серым пером сияло улыбкой.
Дениза покраснела до ушей и что-то залепетала в свое оправдание.
– Да полно вам, со мной было все то же самое! – прервала ее Полина. – Слушайте, я ведь постарше вас, мне уже двадцать шесть с половиной, хотя на вид и не скажешь… Ну-ка, рассказывайте, что с вами приключилось?
И Дениза не устояла перед этим искренним дружеским участием. Накинув старую шаль на обнаженные плечи, она присела рядом с разряженной Полиной, и началась задушевная беседа. В комнате стоял ледяной холод, исходивший, казалось, от голых, как в тюрьме, продуваемых насквозь стен мансарды, но девушки его не замечали, хотя у них коченели руки, – они поверяли друг дружке свои горести. Дениза постепенно разоткровенничалась, рассказала о Жане и Пепе, о мучивших ее денежных затруднениях, и это неизбежно привело разговор к продавщицам отдела готового платья. Полина излила на них всю свою злость:
– Ну и поганки! Если бы они относились к вам получше, вы свободно зарабатывали бы по сто франков в месяц, а то и больше!
– Увы, они все на меня ополчились, сама не знаю за что, – со слезами говорила Дениза. – Да и господин Бурдонкль не упускает случая меня отругать, как будто я ему поперек дороги встала… Один только инспектор Жув…
Но тут Полина прервала ее:
– Ох уж этот инспектор, старая обезьяна! Упаси вас бог ему довериться, моя дорогая! Знаете, когда у мужчины такой большой нос… Даром что он похваляется своими наградами – о нем известна одна история, что случилась у нас в отделе… Но не стоит так горевать, что ж вы плачете, как дитя малое! Нельзя быть такой чувствительной, черт возьми! С вами сейчас обходятся так же, как со всеми новенькими, вот и все!
И растроганная Полина, сжав руки девушки, поцеловала ее. Главной проблемой была нехватка денег. Разумеется, бедняжка Дениза не могла содержать обоих братьев – платить за пансион младшего и ублажать любовниц старшего, довольствуясь жалкими грошами, которые оставляли ей товарки; к несчастью, постоянное жалованье ей начнут платить не раньше марта, когда начнется весенний подъем продаж.
– Слушайте, вам так долго не выдержать, – сказала Полина. – Я бы на вашем месте…
Но тут она смолкла, услышав какие-то звуки в коридоре. Скорее всего, это была Маргарита: ее подозревали в том, что она шныряет ночами по коридору в одной сорочке, подслушивая, что делается в соседних каморках. Полина насторожилась и с минуту сидела молча, глядя на Денизу и по-прежнему сжимая ее руки. Потом продолжала полушепотом, мягко, но настойчиво:
– На вашем месте я бы завела кого-нибудь…
Сперва Дениза даже не поняла ее.
– Как это… кого-нибудь? – пролепетала она.
Но, уразумев, что имела в виду Полина, тотчас отняла руки и растерянно замолчала. Этот совет был для нее полной неожиданностью, да она и не понимала, какая в нем польза. И поэтому просто ответила:
– О нет!
– Ну тогда вам не выбраться из нужды, уж поверьте мне! Вот смотрите сами: сорок франков в месяц за малыша, по сто су, время от времени, для старшего, да и вам самой уже неприлично выглядеть оборванкой и ходить в таких башмаках, над которыми потешается весь отдел; от всего этого один только вред… Заведите кого-нибудь, так будет гораздо лучше!
– Нет, – повторила Дениза.
– Ох, какая же вы упрямая! Все равно вам этого не миновать, дорогая, да и что тут дурного?! Мы все прошли через это. Вот взять хоть меня: я, как и вы, сначала работала только за процент с продаж и сидела без гроша. Нас, конечно, кормят и селят здесь, но ведь нужно же еще как-то одеваться, да и вообще, невозможно же сидеть без денег в этой каморке и дохнуть с тоски. Когда-то хочется и развлечься…
И Полина рассказала о своем первом любовнике: он работал писцом у какого-то поверенного и она познакомилась с ним во время прогулки в Медоне. После него она сошлась с почтовым служащим. А нынче, с начала осени, встречается с продавцом из «Бон Марше» – высокий молодой человек, очень милый, она проводит с ним все свободное время. И пусть Дениза не думает: у нее никогда не было больше одного ухажера разом. Она порядочная девушка, ее всегда возмущали те, кто отдается первому встречному.
– Я ведь вовсе не уговариваю вас пойти по дурной дорожке! – горячо убеждала она Денизу. – Мне, например, совсем не хочется, чтобы кто-то увидел меня в компании с вашей Кларой, – не дай бог еще подумают, что я такая же гулящая, как она. Нет, я спокойно живу с одним и тем же, и мне не в чем себя упрекнуть… Неужели вам это так уж отвратительно?
– О нет, – ответила Дениза. – Просто… мне это не подходит, вот и все.
В холодной каморке снова наступила тишина. Девушки, согретые этой задушевной беседой, молча, с улыбкой смотрели друг на друга. Наконец Дениза сказала, смущенно покраснев:
– И потом… ведь сперва нужно почувствовать симпатию к человеку…
Полину это очень удивило; потом она рассмеялась и снова обняла Денизу со словами:
– Милая вы моя, когда начинаешь встречаться с кем-то и вы нравитесь друг другу, вот вам и симпатия! Какая же вы забавная! Ладно, я ведь вас не принуждаю… А хотите, в это воскресенье Божэ повезет нас с вами за город? Он возьмет с собой кого-нибудь из друзей.
– Нет, благодарю, – с кротким упрямством ответила Дениза.
Больше Полина не настаивала: в конце концов, каждый волен поступать как хочет. Она уговаривала Денизу по доброте душевной, ей и впрямь было жаль смотреть на эту бедняжку, зная, как она несчастна. Однако время уже шло к полуночи, и она встала, собираясь уходить. Но перед этим уговорила Денизу принять от нее недостающие той шесть франков, умоляя не торопиться с возвратом, пока та не начнет зарабатывать побольше.
– А теперь погасите свечу, чтобы никто не увидел, какая дверь отворяется, – шепнула она. – Потом опять зажжете.
Загасив свечу, девушки пожали друг дружке руки, Полина выскользнула в коридор и тихонько пробралась в свою комнатку; еле слышный шорох ее юбки ничем не потревожил тяжелый сон изнуренных девушек в соседних каморках.
Перед тем как лечь спать, Дениза решила покончить с починкой башмака и со стиркой. Чем позже, тем холодней становилось в комнатке, но девушка даже не замечала этого – так взбудоражила ее беседа с Полиной. Она не осуждала свою новую подругу, полагая, что каждый устраивает свою жизнь так, как считает нужным, особенно если человек одинок и свободен в своих решениях. Однако Дениза жила своим умом, а врожденное здравомыслие помогало ей сохранять себя, удерживая от любовных похождений. Наконец к часу ночи она легла в постель. Нет, она еще никого не любила. Так к чему же портить себе жизнь, изменять тому материнскому чувству, с которым она относилась к братьям?! И все же девушка никак не могла уснуть; по спине к затылку то и дело пробегала горячая дрожь, а бессонница порождала под ее сомкнутыми веками череду смутных образов, мгновенно таявших в ночной темноте.
