– Мадемуазель, – начал он, – мы приняли вас на работу из добрых чувств к вашему дяде, и поэтому вы не должны ставить нас в печальную необходимость…

Но тут он осекся. Дениза стояла перед его столом выпрямившись, серьезная и бледная. Теперь шелковое платье уже не болталось на ней, а плотно облегало тоненькую талию и подчеркивало чистые линии хрупких девичьих плеч; волосы были заплетены в толстые косы, по-прежнему непокорные, но было видно, что она старалась уложить их как полагается. Накануне девушка, обессилев от слез, так и уснула на постели одетой, но в четыре утра, открыв глаза, устыдилась своей слабости и немедленно принялась обуживать платье, а потом провела целый час перед зеркалом, яростно расчесывая и укладывая волосы, хотя так и не смогла привести их в полный порядок.

– Ну слава богу, – пробормотал Муре, – вы сегодня выглядите куда лучше… Вот если еще убрать эти лохмы… – Встав из-за стола, он подошел к девушке и начал поправлять ее прическу теми же хозяйскими движениями, что и мадам Орели накануне, приговаривая: – Ну-ка, давайте заправим эти пряди за уши, вот так… Да и шиньон у вас слишком высок…

Дениза стояла молча, позволяя Муре действовать, как ему угодно. Несмотря на принятое решение держаться стойко, она входила в кабинет, холодея от ужаса, в полной уверенности, что ее собираются уволить. Девушку не успокаивала даже благосклонность Муре, она по-прежнему инстинктивно боялась его, объясняя это чувство естественным страхом перед человеком, от которого зависит ее судьба. Заметив, как Дениза дрожит у него под руками, касавшимися ее головы, Муре пожалел о своем порыве милосердия, ибо больше всего на свете опасался утратить авторитет хозяина.

– Словом, так, мадемуазель, – сказал он, сев за стол подальше от Денизы, – старайтесь впредь следить за своей внешностью. Вы уже не в Валони, берите пример с парижанок… Имя дяди открыло перед вами двери нашего магазина, но я очень надеюсь, что вы и сами постараетесь оправдать мои ожидания. К сожалению, не все мои подчиненные разделяют их… Но я вас предупредил, так примите это к сведению и не заставляйте меня раскаиваться в своем решении.

Он обошелся с нею как с ребенком, скорее из жалости, чем по доброте душевной, а также из любопытства к этой бедной, неуклюжей девчушке, в которой смутно угадывал пока еще не раскрытую соблазнительную женственность. Тем временем Дениза, слушавшая его речь, заметила на стене портрет госпожи Эдуэн в золоченой раме; ее правильное красивое лицо озаряла меланхолическая улыбка, и девушка снова задрожала, несмотря на ободряющие слова хозяина. Так вот она какая – эта дама, в чьей смерти его винил весь квартал, на чьей крови, как считалось, он построил «Дамское Счастье»…

А Муре продолжал свою отповедь.

– Ну, можете идти, – наконец сказал он и снова принялся писать.

Девушка вышла в коридор и только тут с облегчением перевела дух.

Теперь Денизе понадобилось все ее мужество. Борясь с приступами отчаяния, она призывала на помощь живой ум и храбрость слабого, одинокого существа и с упрямой улыбкой на губах одолевала трудности, которые взвалила на себя. Спокойно и упорно девушка шла к своей цели, устраняя препятствия так естественно, будто это само собой разумелось, – помогала врожденная непобедимая мягкость, бывшая неотъемлемой частью ее натуры.

И в первую очередь Денизе пришлось одолевать изнурительную усталость от работы в отделе. Тяжелые охапки одежды, которые девушке приходилось таскать, так оттягивали руки, что в первые недели она вскрикивала по ночам, поворачиваясь в постели; ее хрупкие плечи ломило от невыносимой боли. Но еще сильнее страдали ноги: она по-прежнему носила грубые башмаки, в которых приехала из Валони, а денег на новую, более удобную обувь у нее не было. Девушка проводила весь день на ногах, и стоило ей хоть на минуту остановиться, чтобы передохнуть, прислонившись к стене, как она слышала выговор; маленькие, почти детские ступни распухали, точно от ножных кандалов, подошвы воспалились, волдыри на пятках лопались, и ранки прилипали к чулкам. От этой непрерывной пытки страдало все ее тело, участились и женские расстройства, о чем свидетельствовала ее болезненная бледность. И все же Дениза, такая хрупкая, такая слабенькая, держалась стойко, в отличие от многих девушек, которым пришлось уволиться из-за этих специфических недомоганий. Готовность переносить страдания, упорство и мужество помогали девушке все терпеть и улыбаться даже тогда, когда она была на грани обморока, измученная работой, которая оказалась бы не по силам многим мужчинам.

Но еще мучительней было то, что Денизу невзлюбили в отделе. К физической пытке добавилась скрытая враждебность продавщиц. Прошло уже два месяца, но ее терпение и кротость так и не примирили их с новенькой. Обидные слова, жестокие выходки, всеобщее неприязненное отчуждение ранили девушку в самое сердце, так жаждавшее ласки и сострадания. Девицы все еще зубоскалили по поводу ее неудачного дебюта; прозвища «деревенщина», «тупица» слышались на каждом шагу; тех продавщиц, что прошляпили выгодную продажу, громко отсылали «в Валонь», – словом, Дениза стала жертвой всеобщей ненависти. А позже, когда стало ясно, что она опытная продавщица, постигшая все тонкости работы в магазине, это вызвало всеобщее изумление; с этого момента ее товарки сговорились не подпускать «эту выскочку» ни к одной богатой покупательнице.

Маргарита и Клара, инстинктивно возненавидевшие ее, заключили союз, чтобы не позволить вытеснить себя этой новенькой, которой они побаивались, скрывая страх под наигранным презрением. Что же до госпожи Орели, то ее уязвляло гордое достоинство молодой девушки, не снисходившей до показного восхищения начальницей; поэтому она и бросила ее на растерзание своим фавориткам, самым преданным своим придворным, которые пресмыкались перед ней, непрерывно осыпая льстивыми похвалами, в коих так нуждалась ее властная натура. Какое-то время ее заместительница, мадам Фредерик, держалась в стороне от этого заговора, однако она быстро осознала свой промах и, поняв, куда ее может завести доброта, стала обходиться с новенькой так же сурово, как все остальные. В конечном счете Дениза оказалась в полном одиночестве, и все окружающие дружно ополчились на «растрепу». С этих пор она жила в атмосфере непрерывной травли, призывая на помощь все свое мужество, чтобы хоть как-то удержаться в отделе.

Таким было отныне существование Денизы. Ей приходилось улыбаться через силу, всегда быть бодрой и приветливой, носить платье, которое ей не принадлежало, а она тем временем едва не падала от усталости, скверно питалась, терпела оскорбления и жила в постоянном страхе неожиданного увольнения. Каморка под крышей стала ее единственным убежищем, местом, где она еще могла дать волю слезам, слишком уж намучившись за день. Но вот настал декабрь; от цинковой крыши, заваленной снегом, исходил лютый холод; девушке приходилось ложиться в постель, набрасывать на себя всю имеющуюся одежду и, свернувшись клубочком, плакать под одеялом, иначе у нее на лице оседал иней. Муре больше не заговаривал с ней. А когда она встречала Бурдонкля в рабочее время, его суровый взгляд повергал ее в дрожь: она чувствовала в нем неумолимого врага, который не простит ей ни малейшей оплошности. Единственное, что удивляло Денизу среди этой всеобщей враждебности, было странное расположение инспектора Жува: встречая ее где-нибудь одну, он всегда улыбался, отпускал какой-нибудь комплимент, а пару раз даже выручил, когда ей грозил выговор начальницы, за что Дениза – скорее озадаченная, чем тронутая этим покровительством – даже не поблагодарила его.

Как-то вечером, после ужина, когда продавщицы уже наводили порядок в шкафах, пришел Жозеф и сказал Денизе, что внизу ее ждет какой-то молодой человек. Девушка в панике бросилась к выходу.

– Надо же! – фыркнула Клара. – А растрепа-то, оказывается, ухажера завела?

– Что ж, на безрыбье и такая сгодится, – откликнулась Маргарита.

Внизу, у дверей магазина, Дениза увидела своего брата Жана. Она уже давно запретила ему сюда являться, это могло сильно ее скомпрометировать. Но сейчас девушка даже не подумала бранить его: Жан был вне себя, стоял с непокрытой головой, запыхавшийся, словно бежал сюда со всех ног от самого предместья Тампль.