Сели за столик и заказали две чашки кофе. Официантка ничего больше не спросила и не уточнила — просто исчезла. За соседний столик сели два парня, которые сразу затеяли спор по поводу дворничихи Татьяны.

— Это Розетка.

— Охренел? Розетка выше ростом.

— Смотри на задницу, у Розетки шире.

— А глянь на ее козла. Светлые кудри после завивки. Херувим.

Палладьев встал и шумно вздохнул.

— Игорь, не надо, — на все кафе попросила Татьяна.

— Я только главному ногу прострелю, — тоже громко сообщил опер.

Главный тоже встал: выбритая до блеска голова, на которой остались кустики черных волос, выглядевшие грязью. Опер тряхнул плечами. Его куртка распахнулась, обнажив кобуру с пистолетом.

— Командир, извини, — сказал бритоголовый, утаскивая приятеля из кафе.

Палладьеву оставаться здесь тоже не хотелось, но кофе уже принесли — растворимый, со сгущенкой, теплый... Пришлось пить... Он разглядывал ее лицо. Нет, не лицо, а глаза-Нет, не глаза, а их взгляд: будто только что проснулась и увидела его... Но не удивилась, а обрадовалась. Палладьев представил, что такой взгляд был бы у ожившей статуи.

Они вышли на улицу. Белесая ночь стала молочной. Деревья в парке темнели неуверенно. Идти обратно к машине не хотелось — она так и осталась стоять у кладбища.

— Татьяна, ты замужем?

— Кто дворничиху возьмет...

— Всех берут.

— Да, но берут женщин своего круга.

— Берут за характер, внешность, по любви.

— Но из своего круга. Глянь на ту березку.

— Ну, кривая...

— Недоразвитая. А почему?

— Жучок ее съел.

— Нет. Смотри, как она далеко от других берез.

— Ну и что?

— Березка ушла от своего круга. Да неужели не знаешь примеров из жизни?

Опер покопался в памяти. Был интересный пример: майор Садков два года скрывал, что женился, — стыдно было признаться, что супруга шьет на фабрике кальсоны. Капитан Симочка из информационного отдела трижды была замужем, и все за начальниками.

— Игорь, у моей бывшей подружки был бойфренд. Так он ей так и сказал: я тебя трахаю, потому что ты — крупный менеджер.

Палладьев вспомнил другие пары. Все примеры подтверждали ее мысль о социальных кругах.

— Правда, есть и другие примеры. Капитан Толковкин женился на шоферке. Потом оказалось, что у нее собственный таксопарк.

— Вот видишь.

— Начальник медвытрезвителя женился на простой женщине. Правда, у нее был водочный заводик.

— Вот...

— Майор из штаба женился на рыбачке с неполным средним образованием...

— Какой у нее заводик?

— Коптильня.

Палладьев знал только один круг — криминальный. В сущности, его работа состояла в том, чтобы ловить тех людей, которые попадали в этот круг.

Татьяна мягко, но упорно отстранила свою руку.

— Ты чего? — удивился опер.

— Зачем твоя ладонь ползает по моей руке?

— Ищет, где помягче.

— Игорь, про свой круг ты так и не понял.

— К нам это не имеет отношения.

Она засмеялась: почти бесшумно, мягко и радостно.

— Игорь, по утрам от меня пахнет мусорными бачками.

— А от меня порохом.

Глава 9

В девятиэтажке номер сорок проживал Женя Заколошный. У него было два недостатка. Во-первых, в его взгляде застыла врожденная нецензурная брань. Во-вторых, он с юных лет болтался без работы, а слоняться без дела допустимо только человеку думающему — иначе запьешь или спятишь. Была и загвоздка, походившая на бесконечно зреющий нарыв...

Женя Заколошный сидел с женой на диване, где им ничего не оставалось, как смотреть друг на друга, потому что в соседней комнате теща смотрела телевизор. Ей в дело шло все: латиноамериканские сериалы, принцип работы коллайдера, заседания Думы, жизнь членистоногих... Предпочтения у нее все-таки были — передачи о сексе. Дело в том, что руководство телеканалов полагало, что народ не умеет размножаться, и с этой целью показывало на экране, как это делается. Семидесятилетняя теща прилипала к экрану, вскрикивая от вида некоторых поз.

Женя обратился к жене:

— Антонина, растолкуй... Почему мы живем как маринованные огурцы в банке?

— Опять ты за старое...

— Пока твоя Дездемона здесь, нам светит не жизнь, а сумерки.

— Женя, не забывай, что квартира мамина.

Теща Дездемоной числилась по паспорту, но в быту ее именовали Дезой. Это дурацкое имя, седой пучок на макушке, ядовитая кривизна губ, ежедневная тертая морковь и, главное, захват телевизора, раздражали Женьку до тошноты.

— Женя, она старая и больная, скоро помрет сама, — успокоительно заверила жена.

— Да она морковку ест, нас переживет. Антонина, надо ее ликвидировать.

Это желание Женя озвучивал не раз. Перечисленные выгоды впечатляли: трехкомнатная квартира в кирпичном доме; денежный вклад на ее сберкнижке, видимо, немалый, так как Деза копила всю жизнь; иномарка в металлическом гараже, оставшаяся от ее мужа; ну, и открывался доступ к телевизору.

— Женя, а если купить второй телевизор и поставить в нашей комнате? — жена пробовала нащупать выход из положения менее экстремальный.

— А мой «Шарп», который я купил лично, ей оставить?

Супруга виновато поджала губы, потому что и верно предложила глупость. Но, чувствуя, что готова согласиться, произнесла то слово, которое до сих пор заменялось любым другим нейтральным. Она сказала:

— Женя, это же убийство...

— Убийство кого?

— Человека.

Женя полуобнял жену и прильнул к ней, словно решил поделиться тайной:

— Антонина, ты не сечешь обстоятельства. А слушаешь радио и телек иногда смотришь... Над кем теперь смеются?

— Над разными.

— Нет, не над дураками, не над пьяницами, не над чиновниками... Вчера мы смотрели эстрадный юмор. Артист объявляет: теща приехала. И в зале хохот. Только от одного упоминания. А реклама? Теща — вредная карга, воняющая горелым маслом.

— Женя, к чему ты клонишь?

— Тещи — не люди, за них и срока не дают.

— Но все-таки дают?

— А мы сделаем по-умному...

Ей хотелось узнать, как это — по-умному, но спрашивать было страшновато. И хотя Антонина была согласна, что жить со старухой стало невозможно, имелось одно препятствие. Для Евгения эта старуха была чужой, для Антонины же — родная мать. Тихим голосом, словно загодя хотела смягчить жуткий план мужа, она спросила:

— Женя, как это — по-умному? — Ей не хотелось употреблять слово «убить».

— Тонь, теща верующая?

— Нет, старая закалка.

— Значит, перед сном не молится. Вот я и спрошу ее вечером: «Молилась ли ты на ночь, Дездемона?»

— Не молилась, и что?

— А дальше по Шекспиру. — И добавил зло: — Тонька, отдай брюки!

Антонина забыла, как там у Шекспира. Наверняка не из ружья. В средние века, скорее всего, при помощи ядохимикатов.

— Женя, у нас яда нет...

— Ты забыла, Шекспир Дездемону задушил.

— Ты станешь маму душить руками?

— Зачем же такая жестокость... Веревкой. Самоубийство путем через повешение. А мы с тобой подтвердим, что теща отдать концы задумала давно. Завтра вечером и провернем...

Глава 10

Всю ночь Нину Мартьяновну распирал информационный голод. Как можно быть спокойной, если в твоем доме живет принц арабских кровей? Встретив утром на лестнице дворничиху, она спросила:

— Петровна, ты знаешь всех жильцов... Что можешь сказать о принце?

— Гадит в лифте, — отрезала дворничиха.

Нина Мартьяновна задумалась. Неужели в пустыню не пришла цивилизация? Или дворничиха допускает неточность, или тут без более подробных расспросов не поймешь.

— Петровна, а какой он с виду?

— Злой, пятнистый...

— Почему пятнистый?

— Беспородный.

— Петровна, ты о ком говоришь?

— О собаке по кличке Принц.

Нина Мартьяновна спохватилась. Можно ли с дворничихой говорить на серьезные темы, в сущности, на международные — про эмираты и халифаты? Это то же самое, что и объяснять дочери, как ее мать занималась любовью с первым мужем, с «голубым».