А руководству проекта он устроил форменный разнос — имел такое право, такие полномочия да и все основания. Досталось всем: и Кушевичу, и Грумскому, и Лаони. Начал с последнего, особо не церемонясь и не выбирая выражений:
— Какого черта вы, как Координатор гражданских служб и, главное, как руководитель научного сектора, не удосужились досконально изучить историю мира, в котором начали работать? Обратили внимание на цикличность его развития, узнали мимоходом о каком-то культе — и все?! А этот культ, между прочим, был напрямую связан и с нашими проблемами, потому что касался того, кто невольно, бессознательно нам тут помешал. Почему вы удовлетворились лишь поверхностными исследованиями и скоропалительными выводами? Где анализ обстановки, разбор причинно-следственных связей, где, наконец, подъем временного пласта и трезвая оценка всех событий? Проспали, прошляпили? Где были ваши эксперты, специалисты и ксенопсихологи? В душу м-мать, мне вас, что ли, учить?! Почему понадеялись на авось? А если бы тислий начали добывать совсем в другом месте, то вообще бы никогда и не узнали про девчонку, проворонили бы этот феномен, так что ли?
Или все же рассчитывали на глубокое зондирование? Так это варварство, прямо скажу, тем более по отношению к низшим расам... А вы, любезный координатор Центра наблюдения? Ни одной толковой записи, особенно во время пси-выброса, приоритетных зон ответственности нет, сплошная формальность и попустительство, ДАПы (датчики обнаружения активных помех) вокруг шахт отсутствуют, а ведь вы глаза и уши корабля, но «Ронар», благодаря вашей службе, оказался тут и слеп, и глух... Ну а вы, Павел Юрьевич, куда смотрели вы, хотелось бы знать? Проконтролировать всю эту работу, заставить их выполнять свои должностные обязанности, навести элементарный порядок на вверенном вам корабле — это уже ваша прерогатива, именно ваша, как Главного тут координатора. Да от вас большего и не требовалось, черт возьми! А вы и рады — на планете все спокойно, контролировать вроде нечего, угрозы ждать неоткуда, как хорошо-то! Вот и успокоились. А ведь Земля, смею вам напомнить, господа координаторы, находится в данный момент в состоянии войны с некто алгойцами, и если Мизай от театра боевых действий в тысячах парсек, то это еще ни о чем не говорит. Да я бы сейчас за безопасность этой системы и гроша ломаного не дал! Но ничего, очень скоро здесь будут «Минотавры», уж они-то о безопасности позаботятся!
И так далее, и в том же духе, спустил, что называется, пар. Но сейчас, правда, жалел, что говорил и резко, и нелицеприятно, в душе остался какой-то нехороший осадок, хотя и по существу, и формально он был абсолютно прав. Кушевич в свое оправдание ничего не сказал, и так все было ясно. Выглядел он измученным, пребывал явно не в своей тарелке и курил одну сигарету за другой. Лаони с Грумским тоже помалкивали, сидели поникшие и удрученные. Еще бы, сесть в такую лужу на глазах у представителя одной из властных силовых структур Земли — умудриться надо! Баев лишь указал на ошибки, которые они тут все вместе и каждый по отдельности наделали, пока крутились вокруг Мизая, будь тот трижды неладен! И оргвыводы, которые за этим ляпом непременно последуют, были очевидны.
Вот эту сторону своей работы Баев и не любил, головомойщик из него выходил так себе, скорее уж лихой рубака с шашкой наголо. Но все трое разбор «полетов» вполне заслужили. За беспечность, элементарную безалаберность и горделивую спесь, которую он на дух не переносил. Плевать они хотели на мизайцев с самого начала, потому что главным для них был тислий. И вот, пожалуйста, находка. Да еще какая!
Он остановился у гравилифта и вызвал кабину. Пребывал Ким в каком-то сумрачном, пограничном состоянии, чувствовал вялость и некое раздвоение, это тяготило и вызывало внутренний дискомфорт. Открывались в связи с последними событиями такие ужасающие бездны, что человек в них запросто мог потеряться и бесследно сгинуть. А мог, напротив, бездны эти все же покорить и заставить работать на себя. Было у него такое предчувствие, основанное на понимании того, что произошло там, под башней. А там имел место контакт! Но вот с кем — вопрос этот не давал покоя, он просто изводил и рвал душу своей неопределенностью. Он вспомнил, что стоило тогда ему все это пережить, какие ощущения и эмоции испытал, когда она соприкоснулась с его сознанием, и невольно содрогнулся.
Там, в этом глухом и темном подвале, его душу буквально вывернули наизнанку, но не со злым умыслом, не чтобы сделать больно, а чтобы понять и оценить, что она такое, эта его душа. Когда плазменная дуга убралась обратно в перстень, что-то непонятное и странное случилось с восприятием окружающего. Показалось ему, будто чужие холодные, остро леденящие пальцы закрались к нему в мозг (он до сих пор чувствовал эти прикосновения — невесомые и в то же время вполне осязаемые). Только то были вовсе не пальцы. Это чужая пси-аура соприкоснулась с его сознанием и в мгновение ока встряхнула разум Кима, пронеслась там неудержимо, как вихрь, по всем закоулкам и самым глухим тупичкам, удивляясь, восторгаясь и поражаясь увиденному и прочувствованному. Это было незабываемо. И Баев, все еще находясь в шоке от того, что не нашел тут ни генератора, ни твари, им управляющей, и сам в полной мере прочувствовал то, иное, сознание: ибо не только в него вошли, как в распахнутую дверь, но и он получил доступ к частичке души этой девочки... И поразился открывшемуся до остолбенения...
Звякнув, пришла кабина. Очнувшись (а на самом деле как из омута вынырнул), он перенесся на следующий уровень и, пройдя коротким коридором, вышел к боксу, где подготавливали его служебный модуль для прыжка. Модуль, в котором совсем скоро будет находиться особо ценный груз, а может, и вовсе бесценный. Нечто, найденное ими совершенно случайно на бескрайних дорогах космоса. Нечто, не вписывающееся ни в какие привычные рамки и узаконенные границы. Просто изначально иное, ничем и никак не связанное с земными условностями и самим человеческим существованием.
У предстартового бокса уже находился Злотников. Богатырь с суровым лицом, словно из гранита высеченным, стоял и смотрел туда, внутрь. Баев неторопливо приблизился. С минуту они молча постояли, и Злотников произнес с ноткой уважения:
— А ты молодец, инспектор... Я уж думал все, хана тебе!
— Да, была пара неприятных минут.
— Пара? — хохотнул богатырь и сделал движение плечом, собираясь хлопнуть Кима ручищей по спине в знак полного восхищения и расположения, однако вовремя сообразил, что тому явно не до панибратства, и удержался.
Баев снял очки со спецсоставом на стеклах (после работы с контактными многоцелевыми линзами своя методика адаптации к обычному зрению) и, покусывая дужку, задумчиво и пристально смотрел внутрь. В помещении предстартового бокса кибер-автомат как раз заканчивал с диагностикой систем жизнеобеспечения медицинского антиграва, который потом займет центральное место в его служебном модуле. Под силовым колпаком антиграва сидела она, мизайская девочка. Хотя в отношении того, что это вообще ребенок, а уж тем более мизайский, были у Кима очень большие сомнения. Внешне да, ребенок как ребенок, девчонка как девчонка — маленькая, на вид лет десяти-двенадцати, с бледным, совсем прозрачным личиком в обрамлении длинных прямых волос цвета воронова крыла, вся какая-то тоненько-хрупкая, будто невесомая. И глаза... Огромные, голубые, широко распахнутые, смотрящие, казалось, в никуда. Глаза эти поражали, они зачаровывали. Ибо в них жила Сила, ведущая ее по своим тайным и неведомым дорогам. Баев даже представлять не хотел, куда они могут вести, эти дороги, настолько далекими от реального они ему представлялись. Потому что начинались совсем в иных мирах.
Он снова вспомнил, как стоял тогда, ошарашенный и потрясенный, совершенно сбитый с толку всем тем, что открылось его разуму, который прикоснулся к этим мирам внутри нее и продолжал вбирать из нее частицу за частицей. А потом в голове его вдруг зазвучал и ее голос, и в сознании расплывчатыми тенями стали проноситься те образы, чувства, эмоции и переживания, что она одним ей ведомым способом передавала ему прямо в мозг, а оттуда и в саму душу. Совершенно запредельные, они и будоражили, и тревожили, и дурманили, но, что удивительно, находили и отклик, и понимание в его сердце. Чувство сопричастности — вот как бы он назвал это состояние, только не подозревал, насколько же оно может быть и сильным, и всеобъемлющим.
