Он не шутил, да и пьяным вроде не был; отвечал с охотой, выговаривая слова с каким-то подчавкиванием. Этот клоунообразный тип начал раздражать: спокойно чавкает, когда с ним беседует офицер милиции.

— Заколошный, почему пьешь?

— Такая у меня стезя.

— Ежедневно нажираться?

— Когда взахлеб души, но не до лежачего положения.

— Хуже, до бесстыдства.

— Командир, водка создает комбинации.

Вкрадчиво-тихий голос алкаша просил не только понимания, но и сочувствия. Это раздражало опера еще сильнее.

— Заколошный, уж не пожалеть ли тебя?

— Теперь государство пьющего человека уважает.

— С чего ты взял?

— Называет не пьяницей, а зависимым. По телеку пьют все — от начальства до ментов. А что дарят спортсменам за победу? Кубок, а не чайник или там кофейник. Я по этому вопросу состою в переписке с президентом страны, послал ему свои мысли. Он, правда, мне еще не ответил...

Палладьев спохватился: на что он тратит время? У этого поддавалы всего одна забота — вдеть пару стаканов. У опера дел, что летом у крестьянина. Алкаши, бомжи, разболтанная молодежь с пивом... Жалобы на соседей, на ЖКХ, на депутатов... Помойные баки опять не вывезли...

— Заколошный, перейдем к делу... Зачем ходишь голый?

— Командир, я не виноват.

— А кто же?

— Сибирская язва.

— Переболел ею?

— Сибирская язва — это моя жена. Родом она из Сибири, а по характеру — язва.

Похоже, образ жены взметнул его чувства, будто взбаламутил грязную воду. Лицо потемнело до цвета лежалого кирпича. Треугольный нос торчал вроде каменного обломка. И участковый поверил: его жена и вправду сибирская язва.

— Заколошный, при чем тут жена?

— Приду домой выпивши, она брюки с меня стянет и вытолкнет на лестницу.

— Ну а ты что?

— Стараюсь удержать трусы, но не всегда удается.

— И зачем она это делает?

— Воспитывает, чтобы я на почве стыда перестал пить.

Похоже, Заколошный ждал реакции участкового с любопытством. И в этом любопытстве виделась доля гордости: вот, мол, какая у меня жена. Какой бы она ни была, но расхаживание по дому нагишом, допустим, тянет на хулиганство, на мелкое. И участковый предупредил, что впредь будет отправлять в вытрезвитель, а если не прекратит, то и в суд.

— Командир, а что с моей женой.

— Проведу с ней беседу.

— Только возьми оружие, командир.

Палладьев вошел в дом, поднялся в лифте и приблизился к двери...

Участковый хотел придумать эффектный и законный способ пресечения диких выходок Заколошного. Эффектный — в назидание пьяницам микрорайона, законный — чтоб не было никаких жалоб. Поразмышляв, он подумал о половых преступлениях. Не тянет ли Заколошный на сексуального маньяка? Его обнаженным видели во дворе школьники, да и мимо детской площадки расхаживал. Надо бы посоветоваться с майором Леденцовым, но сперва взять объяснение от жены.

Дверь открыли не спрашивая: видимо, привыкли к частым визитам. На пороге стояла то ли девочка, то ли девушка — юное создание в халатике. Палладьев вспомнил, что жена Заколошного очень молода — лет двадцати, а в домашнем затрапезном виде казалась родственницей, приехавшей из деревни.

Неужели алкоголик Женька надеялся свалить вину за свои безобразия на эту девочку?

— Участковый Палладьев.

— Входите, — она не удивилась, а приняла его визит как должное.

Девочка туже затянула халатик и стала еще тоньше. Не рост, а росточек; не плечи, а плечики; не шея, а шейка... Тогда, в милиции, она вроде была постарше и посолиднее. Может, спросить паспорт?

— Вас зовут Заколошная Антонина? Знаете, почему я пришел?

— Из-за Женьки. Все из-за его пьянства. Да вы садитесь...

Вроде бы все как в стандартных квартирах. Диван, телевизор, коврик на полу... Но все это не складывалось в домашний уют и походило на номер в провинциальной гостинице.

— Он сильно набирается?

— Ботинки надевает наизнанку.

— Причину выпивок объясняет?

— Говорит, что спирт сам вырабатывается в его организме. Врет, конечно.

— Меры принять не пробовали?

— Какие?

— Например, попугать разводом.

— Жалко его. Вчера сидит на кухне и плачет. Ему клей «Момент» без рецепта не продают.

Палладьев считал: если поскрести, то под каждым преступлением обнаружишь бутылку. Или бабу, которой без бутылки не бывает. Лазурные берега, яхты, бриллианты, лимузины — это тоже бутылки, но с шампанским. Только надо поскрести, чтобы разглядеть.

— Лечить его не пробовали.

— Пробовали, да, видно, нет таких лекарств.

— Говорят, помогают летучие мыши, настоянные на водке. Или тараканы, на ней же, — вспомнил он где-то слышанное.

— Где же их взять?

— Наловить, — бормотнул опер, приглушая глупость своего рецепта.

Палладьев хотел было спросить, почему у них нет детей.

Впрочем, какие дети от алкаша? Но спросить помешало другое... Для этого вопроса ему требовалось увидеть ее глаза — а он их не видел. Ни цвета, ни выражения: они были залиты неподвижными слезами.

— А почему он ходит по дому без штанов? — перешел Палладьев к главному.

— Я их отбираю.

— Силой?

— Женька явится в состоянии, разденется — и на диван. Поспит часик, вскочит — и опять на улицу выпить. А я брюки прячу. Уходит без них.

— Ну а трусы?

— Когда бежит и без них.

— Неужели нет другого способа удержать?

— Дверь запирала. Так ломает...

Если эту тему поскрести... Люди с пьянством не борются, потому что бесполезно; власти с пьянством не борются, потому что не хотят портить отношений с народом. Борьбу оставили женам.

— Антонина, он дерется?

— Жестокости в нем нет.

— Кошку же убил...

— Какую кошку?

— За которую его судили товарищеским судом...

— Не товарищеским, а обычным. И не за кошку, а за торговлю. Год дали условно.

Палладьев постарался скрыть злость, направленную на него самого. Начал работать с фигурантом, не проверив его биографии. Теперь все сложилось, как и должно: не мог несудимый гражданин совершать циничные прогулки по дому.

— Антонина, какой у него был состав преступления? — Что?

— По какой статье судили?

— У рыбаков скупал икру и продавал на рынке.

— Значит, спекуляция.

— Икра-то щучья, желтая.

— Не имеет значения.

— Женька ее подкрашивал и продавал как осетровую.

— Тогда мошенничество.

Опер видел, как допрашивает следователь прокуратуры Рябинин. Готовит список вопросов... Свои вопросы Палладьев держал в голове, тем более остался всего один:

— Антонина, он не работает... Деньги на водку вы даете?

— Еще чего! Я санитаркой в больнице работаю.

— На что же он пьет?

— Говорит, что ему дали аванс.

— За что?

— Якобы продал почку.

— Кому нужна его проспиртованная почка?

Антонина не ответила. Палладьев не сразу понял, что ей помешало: то ли муху со лба согнала, то ли комара на щеке прихлопнула, но застывший блеск ее глаз ожил — слезу она смахнула, слезу:

— Женька завел девицу, от нее и деньги.

— Он признался?

— Нет, сама догадалась.

— Антонина, в этом деле нужна уверенность.

— Его деньги пахнут духами.

— Ну, это не доказательство.

— Всегда тысячерублевые купюры... Одни и те же дорогие духи...

Про тещу и покушение на ее жизнь Палладьев не спрашивал — пусть разбирается следователь Рябинин.

Глава 21

Сидеть в кабинете Палладьев не привык. На новой должности — приходилось. Главным образом, по утрам. Шли жалобщики.

Первой пришла старшая дворничиха Варвара Петровна, Татьянина начальница. Поскольку она была старшей, то выражение ее лица казалось руководящим. Она сообщила:

— Пришла сигнализировать.

— Начинайте.

— Жилец Чупачусов помер.

В сороковом доме даже фамилии уродливые. Не залегает ли под домом месторождение урана?

— Варвара Петровна, от чего же помер Чупачусов?