Ему вдруг показалось, что все это в его жизни уже однажды было. Было ласковое море, теплый песок, влажный, пахнущий водорослями ветер и ощущение бесконечности жизни. Конечно, все это ему знакомо. Он вспомнил себя молодым и тощим салажонком, лежащим на пляже в Сочи во время каникул после сессии в институте. Вот глупец! Он не предполагал тогда, что это и есть счастье, не наслаждался как сейчас каждой минутой. Счастье кажется нам счастьем, пока оно недоступно. Возможно, и наша полная невзгод и тревог жизнь кому-то на Земле кажется счастьем. Что мы за хапуги? Почему не радуемся тому, что имеем? Почему стремимся получить что-то другое, получив которое, остаемся такими же несчастными и недовольными, как и были? Видимо, дело в нас самих, в нас самих заключено наше счастье и несчастье. А может, прав был Григорий Степанович? Может, жизнь нам отравляет лозунг «Живем только раз»? Может, наше беспокойство и суета — от страха чего-то не успеть, и этот страх еще больше укорачивает нам жизнь? Внутреннее сознание, что жизнь коротка, паника, спешка не дают нам возможности наслаждаться и восхищаться жизнью в полной мере? Сундук вопросов, ларец проблем, а как просто открывается! Счетчик пульса, укол — и нет проблемы, что коверкала нам жизнь.

Жизнь — сложная штука, но совсем не там, где нам кажется. С человеком она играет в прятки, не раскрывая ему своей сущности, не позволяя разглядеть истинную сложность и заставляя гоняться за химерами. Мы видим жизнь как в кривом зеркале — то, что кажется нам простым, оказывается на деле невероятно сложным, а сложное оборачивается неожиданно сущим пустяком. Стены и тупики вселенского масштаба имеют дверцы, легко открывающиеся, надо только суметь их разглядеть и отодвинуть защелку. Нам не дает их увидеть застилающий глаза ужас перед грандиозностью проблемы. Надо отбросить страхи, прогнать химеры и взглянуть на жизнь спокойным трезвым взглядом. Дверца тут же найдется. Но это как раз и есть самое сложное для нас.

Виктор Иванович был счастлив. Одна мысль беспокоила душу. «Неправильно все это, не по-людски, — думал он. — Урвал кусок и чавкаю в укромном уголке. Они все лохи, а я кто? Наглая пузатая вонючка? Но что я могу? Рассказать все? Затопчут. Попробую сделать так, как предлагал Демину. Изменю фамилии и попрошу дочку написать рассказ. А когда его напечатают, посмотрим, какая будет реакция. Если никакой, значит, человечество еще не готово принять дар бессмертия. Значит, можно не терзать совесть и спать спокойно. Было бы предложено!»

Михаил ФЕДОРОВ

СЛАДКАЯ КРАЖА

Глава 1

1

Разрумяненный на обе щеки крупный увалень — мужчина в ворсистой шапке и пружинистой, словно надутой, куртке — нырнул в подъезд и, насвистывая веселую мелодию, поднялся на третий этаж. Пяточкой большого пальца нажал на пупырышек звонка.

— Кто?.. Кого?.. — еле раздалось из-за дерматиновой, почти тюфячной плоскости.

— Я! — произнес пришедший, заранее вытирая ботинки о плетеный тряпичный половичок.

Дверь, чуть скрипнув, отошла внутрь. И качнувшаяся от нее седовласая женщина трагически свела руки у себя на груди:

— Нас обокрали! Ой, Игорь, Игорь...

— Ну и шуточки же у вас, мама! Как у того боцмана из анекдота... — Он, смеясь, снял куртку и ловко забросил ее на самый верх вешалки.

Склоняясь по инерции к ботинкам, увидел бледное лицо сына, выглянувшего из комнаты. Не снимая обуви, шагнул вперед. Замер. Пол устлан рубашками, брюками, майками, платьями... Повсюду разбросаны раскрытые фирменные коробки из-под обуви... Милицейский китель сорван... Приемник завален в угол... Над всем этим чудовищным беспорядком отчаянно зияли пустоты шкафов и антресолей с бедственно торчащими вперед дверками. А по центру дивана — словно еще ножка — стояла недопитая бутылка мятной водки.

От увиденного повеяло холодом и безотрадностью. Вместе с тем во всем этом было и что-то очень и очень знакомое. Сколько раз он в бытность свою следователем выезжал на кражи и видел нечто подобное. Но такого — беспредельный кавардак, чтобы все вдруг оказалось на полу, почти не помнит. Еще в чем-то сомневаясь, посмотрел на мать.

— Нет твоей дубленки... Шубы медвежьей... — загибая поочередно пальцы, заговорила снова женщина. — Нового кожаного пальто...

Игорь вздохнул. Прошел в гостиную, где на восковом паркете вроде бы был рассыпан чай.

— Это, наверно, чтобы собака след не взяла, — подал голос Вова.

Сервант и зеркальник бара — тоже распахнуты. Одна из стек-ляных полочек перекошена.

— Сервиз «Мадонну» унесли... Все спиртное... — причитала мать.

Игорь прошел в детскую.

— Я здесь уже все поубрала, — сказала она и, не меняя голоса, затараторила: — Нет пухового платка... Чемоданов...

Игорь взглянул на пустой верх шкафа, где обычно стояла домашняя поклажа.

— И нашу семейную икону... Нету... — безвольно опустилась она на кровать.

Игорь сел рядом. Неживая, ломкая тишина сгустилась над ними. Нарушая ее, женщина объясняла:

— Мы с Вовой ездили за учебниками. Возвращаемся. Выходим из трамвая. Вижу, в окне свет горит. Я говорю Вове: «Беги! Папа дома. А я за хлебом зайду». А он: «Не, бабусь! Лучше помогу». Пошли через дорогу. Тут нас какой-то парень обогнал. Выходим из хлебного. Вова вперед побежал...

Игорь слушал, и в его сознание отдельно выхваченными деталями и словами входило: «Учебники. Хлеб. Парень...»

— Подбегает он к подъезду, а трое мужиков вот с такими сумками и чемоданами выходят.

— Да, пап, — сын виновато кивнул.

— Он наверх. Звонить. Думал, ты дома... А никто не отзывается. Тут уже и я поднялась. Открываю дверь. Свет включила и вот... Если бы нанемного раньше...

— Слава богу, что не так... — выдохнул Игорь, с болью глянув на сына.

— Пап! А мы милицию сразу вызвали, — осмелел Вова.

— И я на машине с милиционерами ездил. А потом один из них сказал: «Ушли, гады».

— Да, с полчаса, как милиция уехала. А то все топтались здесь...

«Вот и хорошо, — подумал Игорь. — А то, чего доброго, пришлось бы объясняться, где сам был».

— Они попросили тебя или Люсю к ним зайти. Надо уточнить, что украли.

— Вот появится — во всем разберется... — сказал Игорь, почему-то имея в виду только жену.

Некоторое время сидел недвижимо. Никак не ожидал, что и его квартиру когда-нибудь обворуют. Считал само собой разумеющимся, что к следователю (пусть и бывшему) никто не сунется. Но нашлись все же скоты... Ушли с его добришком. И в квартире изрядно насвинячили...

— А замок? — встрепенулся вдруг Игорь.

— Они его... — сын выразительно покрутил рукой.

Прошел к двери, оглядел замочную скважину:

— Чисто сделано, ничего не скажешь...

Собирать вещи с пола в комнате не стал. Лишь столкнул все в единую кучу. «Пусть жена сама убирает».

2

Несколько ночных часов Игорь читал нотации Людмиле. Почему-то с ней связывал все неприятности в своей жизни. Вспомнил, как познакомился с ней на пляже знойным летом в Гурзуфе. Какими же сладкими казались вечера у подножия Аюдага, и какими нестерпимо назойливыми стали ее визиты к нему в военное училище потом.

Она была в положении. Он расценивал это как обычное домогательство, желание связать его по рукам и ногам. Его отчислили за аморальное поведение — время было другое, боролись за нравственную чистоту, — и он солдатом целый год топтал пыльные российские дороги, недобрым словом вспоминая черные крымские ночи.

При увольнении из армии узнал, что у нее родился сын. Пришло неожиданное решение — поступить на юридический. Это ему удалось. Но понял вдруг, что, сколько ни крути, от ребенка ему не отделаться. Стал исправно, но не без нытья в груди, и с каким-то ожесточением высылать деньги на сына.