Военачальники переглянулись.

— Каждый из нас готов отдать свою жизнь во славу Инанны, — ответил Забарадибунугга. — Надо бросить клич среди воинов. Наверняка найдется немало охотников, желающих перерезать Акке глотку.

— Ты рассуждаешь как воин, Забарадибунугга, — заметил вождь. — Если бросить клич среди воинов, лазутчики Акки немедленно пронюхают об этом. Мы должны сохранить наш замысел в тайне, если хотим достичь успеха.

Военачальники снова переглянулись.

— Но откуда мы возьмем добровольца, господин? — спросил Бирхутурре.

— Лучше всего, чтобы кто-нибудь из вас пошел на это дело.

Наступило молчание. Гильгамеш с волнением следил за военачальниками. Потом Бирхутурре произнес:

— Я пойду, повелитель. Забарадибунугга командует храмовыми воинами, его гибель подорвет веру бойцов в победу. А я — всего лишь начальник портовых стражников. Моя смерть не ударит черным крылом по защитникам Урука.

— Если ты сделаешь это, Бирхутурре, — вдохновенно провозгласил Гильгамеш, — слава о твоих деяниях разнесется по свету. Лучшие певцы будут слагать о тебе песни, а люди Урука поставят в твою честь статую. Да не коснется страх твоей печени, и да пошлет тебе Инанна удачу!

Бирхутурре слегка поклонился вождю. Лицо его было бесстрастно.

Глава четвертая. Гильгамеш на площади

— Господин, люди Киша схватили неустрашимого Бирхутурре! — сказал посланец Забарадибунугги, рано утром явившись в трапезную.

Гильгамеш отодвинул в сторону блюдо с запеченной уткой, хлебнул из кувшина воды.

— Он убил Акку?

— Нет, повелитель.

Это прозвучало почти как приговор. Гильгамеш обхватил колени, кивком отпустил рабов.

— Как это случилось?

— Мы не знаем, господин. Всего вероятнее, его взяли возле главных ворот. Мы слышали там шум ночью. Воины кинули несколько факелов, но ничего не увидели.

— Откуда вы узнали, что он схвачен?

— Прислужники Забабы привязали его к столбу и выставили в поле. Они пытали его.

Гильгамеш содрогнулся.

— Он жив?

— Да, господин.

Вождь с трудом поднялся.

— Я хочу видеть его, — произнес он дрогнувшим голосом.

— Я проведу тебя, господин. — Воин согнулся в поклоне.

Гильгамеш сделал шаг, но голова его закружилась, в ушах поднялся звон. Он схватился пальцами за плечо воина, глубоко задышал, выкатив глаза.

— Что они сделали с ним? — прохрипел вождь.

— Они отрезали ему ухо, переломали ноги и поставили клеймо на лбу.

Голос воина был сух и безлик, как глас оракула.

Гильгамеш прикрыл глаза, постоял некоторое время, потом глубоко вздохнул.

— Пойдем.

Они спустились по лестнице, миновали двор, потоптались перед воротами, которые открывали нерасторопные слуги Инанны, и вышли в город. Путь до стены был недолог, но утомителен. Душные тесные закоулки переплетались словно клубок змей, все в них дышало разрухой и запустением. Повсюду валялись разбитые горшки, полусгнившие тростниковые корзины, разорванные одежды, шкуры. Было много стрел и круглых обтесанных камешков — воины Акки изредка обстреливали город из луков и пращей, разгоняя скуку. Между домами зияли бреши — в первые дни осады ретивые люди Курлиля пробивали проходы, облегчая защитникам доступ на стены. Бреши эти, полные глинобитных обломков, постепенно заполнялись грязной водой, стекавшей с улиц, и со временем превратились в вязкие хлюпающие лужи, в которых копошились бездомные псы и чумазые голые дети. При виде Гильгамеша дети замирали, сверля его любопытными взглядами, собаки подбегали и заискивающе выклянчивали подачку. Вдоль стен, весело журча, текли помои. Кое-где эти зловонные ручейки собирались в болотца, над которыми лениво кружились навозные жуки. Жителей видно не было. Они либо прятались по домам, либо помогали воинам на стенах. Лишь однажды вождь наткнулся на какого-то работника со здоровенным зубилом за поясом. Узрев Гильгамеша, тот немедленно бухнулся на колени и принялся истово славить мудрость и силу владыки Урука. Приглядевшись, Гильгамеш заметил, что работник мертвецки пьян.

Возле стены было полно народу. Суетились торговки, громко предлагавшие свой товар, бегали рабы с какими-то ношами за спиной, ходили размалеванные шлюхи, носились ватаги любопытных мальчишек. Везде горели костры, слышалась музыка и нестройные песни. В этой сумятице поначалу не все распознавали вождя, и воин, сопровождавший Гильгамеша, должен был раздать немало звонких затрещин, чтобы расчистить повелителю путь. Поднявшись на стену, Гильгамеш увидел там сангу. Низко поклонившись и молитвенно прижав руки к груди, Курлиль воскликнул:

— Господин! Смиренно прошу тебя не подходить к краю стены. Кишцы — отменные лучники, их стрелы направляет сам Забаба. Печень Акки, да разорвут его демоны, возрадуется, увидев тебя пораженным. Господин, заклинаю тебя, не подставляй лучезарного лика злобным кишским варварам. Пусть Забарадибунугга либо кто иной из военачальников осмотрят местность. Твоя жизнь слишком драгоценна, чтобы без нужды подвергать ее опасности.

— В сторону, — прорычал Гильгамеш, с ненавистью глядя на служителя.

Курлиль испуганно отскочил. Гильгамеш подошел к краю стены, устремил взор вдаль.

— Вон он, господин, — сказал подошедший Забарадибунугга, вытягивая палец.

К своему удивлению, Гильгамеш не впал в отчаяние, заметив истерзанного Бирхутурре. Может, из-за дальности расстояния или из-за того, что внутренне он был готов к чему-то подобному, но единственным чувством, которое посетило вождя при первом взгляде на поверженного военачальника, было раздражение. Непонятно было, на кого он злился больше: на кишцев, которые глумились над его слугой, или на самого Бирхутурре, который так глупо и, главное, бессмысленно дал себя схватить врагам.

Начальник портовых стражников был раздет, привязан к столбу и выставлен на всеобщее обозрение. В дополнение ко всем пыткам кишцы вымазали его с ног до головы сажей, так что он сделался похож на демона-галлу^[22]. Проходящие мимо воины плевались в него и показывали оскорбительные знаки. Вскоре к столбу подошла большая группа людей в богатых воинских доспехах. Впереди шествовал невысокий бритоголовый человек с короткой бородой, облаченный в белую, расшитую узорами юбку до колен и сложносоставной деревянный панцирь. На боку у него висела булава с медными шипами, болтался длинный нож в чехле, правой рукой он опирался на высокий посох, увенчанный тяжелой медной болванкой. Человек приблизился к Бирхутурре и что-то спросил у него, вытянув посох в сторону Гильгамеша. Военачальник медленно поднял голову, посмотрел на вождя и снова уронил подбородок на грудь. Человек повернулся лицом к стоявшему на стене Гильгамешу и что-то произнес, наставительно подняв палец. Окружающие захохотали. Такого унижения владыка Урука не стерпел. Перевесившись через край стены и потрясая кулаком, он заорал что есть мочи:

— Слушай меня, Акка! Кровь моего слуги отольется морем крови твоим воинам. Я размечу в прах твои силы, я уничтожу тебя, отродье Забабы, и сравняю с землей твой город. Пусть поля твои пожрет саранча, а стада твои постигнет мор. Пусть женщины твои родят только мертвых, а народ твой пребудет в нужде во веки веков! Да поглотит вас всех первозданная бездна Апсу!

Непереносимый стыд охватил Гильгамеша. Ему казалось сейчас, что весь город смеется над ним и презирает его. «О Инанна, о бессмертный Думузи, — мысленно воззвал он, сбегая со стены. — За что мне эти напасти? Неужто я плохо служил вам? Или жертвы мои были скудны? Чем прогневил я вас, что вы допустили весь этот срам?» Спустившись вниз, он обернулся.

— Забарадибунугга, собери мне командиров. Немедленно!

— Слушаюсь, повелитель!

Клокоча от бешенства, Гильгамеш зашагал во дворец. Воины-телохранители торопливо шли следом. Люди в ужасе шарахались от них. Один из работников, случайно оказавшийся на пути вождя, получил удар в зубы и был немедленно повергнут в грязь. Застонав, он попытался отползти, но следующие за Гильгамешем воины окончательно втоптали его в вязкую лужу.