— Не трогай его, Барбос! — прикрикнула на пса Кузьминична. — Не мешай человеку отдыхать! Всю ночь, бедолага, куролесил...

Бар и Бос выразительно посмотрели на Кузьминичну, вразнобой презрительно фыркнули, и пес потрусил дальше.

«Человеку...» — повторил я про себя. Учитывая необычные способности жителей деревни, с которыми мне довелось встречаться, единственным нормальным человеком был я. Или наоборот — я тут единственный нечеловек? С точки зрения местных жителей я никак не вписывался в понятие человека: мухоморов не ел, красных петухов полотенцем не ловил, а если бы послал кого-нибудь по конкретному адресу, то этот кто-нибудь направился бы куда сам пожелает, а не по указанному маршруту.

За завтраком мы не разговаривали, хотя меня так и подмывало спросить, не заходила ли Лия. Я ел молча, а Кузьминична, по своему обыкновению, сидела напротив и, подперев ладонью щеку, смотрела на меня умильным взглядом любвеобильной нянечки, встретившей своего воспитанника после долгой разлуки. Как мне почему-то казалось, в глазах у нее была толика сочувствия. Или только казалось?

Я доел запеканку, выпил кружку киселя из ежевики, а пирогов с черникой есть не стал. Хватит с меня верескового меда.

— Спасибо, Кузьминична, — сказал я. — Как всегда, было очень вкусно.

Кузьминична вздохнула, встала из-за стола и принялась убирать посуду. Все-таки я не ошибся, было в ее глазах сочувствие. Ждала, наверное, что спрошу о Лие.

— Обед я готовить не буду, — сказала Кузьминична, — вас, Сереженька, в Луна-парке накормят. Но на всякий случай пироги на столе оставлю. — Кузьминична прикрыла пироги полотенцем и аккуратно подоткнула его под блюдо. — Вдруг сладенького захочется?

Она посмотрела на меня многозначительным взглядом, и я понял намек: вдруг с Лией придем? Но я не собирался развивать эту тему.

— Спасибо, — еще раз поблагодарил я и встал. — Вам помочь убрать со стола?

— Идите уж, — отмахнулась Кузьминична. — Вас ждут...

Конец фразы, кто меня ждет, она, неожиданно стушевавшись, неловко проглотила, развернулась и ушла с грязной посудой в дом. В то, что меня ждет отнюдь не Лия, было понятно из поведения Кузьминичны. Кто же тогда и почему ждут во множественном числе? Ничего определенного, кроме сакраментальной фразы «Вас ждут великие дела», в голову не приходило. Если в средние века мушкетеров действительно ждали великие дела, то в наше время поход во славу великих дел, как правило, заканчивается тривиальным мордобоем. Таких великих дел мне не хотелось. Если за дело, серьезное дело, то, естественно, можно дать в морду. Но самому получать?! Увольте.

Я вышел на улицу, оглянулся. Хорошо ухоженный цветник в палисаднике, мощенная серым кирпичом дорожка к крыльцу, на которой то там, то здесь валялись зерна кукурузы, занавески на окнах, вышитые красными петухами; напротив, под забором, мирно отдыхающий с устатку абориген. Типичный деревенский пейзаж, если бы не ажурное переплетение металлических каркасов Луна-парка неподалеку и не фигуры уныло бродящих между аттракционами несуразных пришельцев.

Василий заворочался под штакетником, застонал, приподнял голову и прохрипел:

— Воды... Ради всего святого, воды...

Сердобольной Кузьминичны рядом не было, но я не успел ее заменить. Сквозь доски штакетника просунулось щупальце огородника и поднесло Василию большую кружку с водой. Василий приложился к ней, выпил до дна громадными глотками, удовлетворенно рыкнул и, отпав от кружки, как насосавшаяся пиявка, вновь распластался в канавке бесчувственным телом. Щупальце с пустой кружкой втянулось за штакетник. Местные реалии на основе исконно русского деревенского менталитета... В уме не укладывалось, что для Василия могло бы оказаться «всем святым». Разве что вода. Водичка. Горючая.

Странно другое: если щупальце огородника подает кружку, то почему не может взять нож и колоть им бздыни? Очередная неувязочка получается. Вместе с ней в голове всплыла еще одна неувязка, вчера незамеченная мной во время вечернего разговора с Карлой, но зафиксированная подсознанием и оформившаяся только сейчас. Если Карла знал о моем приглашении на праздник заранее, то почему на дороге в Мщеры ломал комедию? Мол, ах и вы тоже в Бубякино? Скажите пожалуйста, надо же, какое совпадение!

Тяжело вздохнув, я побрел к Луна-парку. В любое другое время бегом бы бежал на встречу с зелеными человечками, сейчас же ноги не несли, и я с трудом переставлял их. Зачем я кому-то понадобился на чужом празднике?

— Доброе утречко, Сергий свет Владимирович! — радушно приветствовала бабка Дормидонтовна из беседки. — Чайку не желаете?

— Здоров будь, сокол ясный! — поддержал ее дед Дормидонт. — Присосеживайся!

С ними сидел человекоподобный пришелец о трех руках. Был он гол, но столь безмерно волосат, что напоминал стожок соломы, из которого торчала непомерно большая, гладко выбритая голова. Застывшее лицо пришельца было похоже на смеющуюся театральную маску: растянутые до ушей губы, ямочки на щеках, прищуренные темные глаза. На растопыренных пальцах средней руки он держал перед собой блюдце и вместо приветствия кивал мне, как китайский болванчик. Пальцев на средней руке было шесть и два из них большие. Нет справедливости в Галактике — у кого больших пальцев по два на руке, а у кого совсем нет.

— Здравы будьте и вы, люди добрые! — решил и я перейти на старорусский. — Благодарствую за приглашение, да только что откушавши.

— Дык, чай не еда! — возразил дед Дормидонт. — Пей от пуза, авось не лопнет!

— Чай пей, живота не жалей! — поддержала деда Дормидонтовна, согласно кивая на манер соломенно-волосатого пришельца.

Как пить «от» пуза, я не знал, тем более, «докуда», да и не больного хотелось, поэтому воспользовался испытанной уловкой:

— Я Василия ищу, как найду, обязательно присоседимся.

Уловка сработала. Лица Дормидонта с Дормидонтовной поскучнели, но пришелец продолжал улыбаться.

— Здлавствуй, здлавствуй, свет молдастый! — не шевеля губами, картаво изрек он, продолжая, как заведенный, кивать головой.

«Еще один тормоз на мою голову», — подумал я и не остался в долгу:

— И тебя приветствую, свет моржовый!

Пришелец продолжал кивать, улыбка с его лица не сходила. Не дожидаясь, пока до него дойдет и дойдет ли, я развернулся и направился к Луна-парку.

Входом в увеселительный городок служила величественная арка метров пяти высотой, по верху которой шла приветственная надпись: «С ДНЕМ ПРИШЕЛЬЦА!» На левой опоре на уровне глаз висела табличка с красноречивым воззванием «Пришельцы всех галактик соединяйтесь!», на правой — табличка с не менее красноречивым предупреждением «Чужие здесь ходят».

На арке, над словом «пришельца», сидел птеродактиль Ксенофонт и косил на меня левым глазом. Сделав вид, что принципиально его не замечаю, я посмотрел налево, направо и недоуменно поинтересовался в никуда:

— А где касса?

— Какая еще касса?! — возмутился птеродактиль Ксенофонт моим пренебрежением его особой. — Здесь всё задарма!

— Зачем тогда ограда?

— Совсем неуч! — с видом превосходства каркнул птеродактиль Ксенофонт. — Это не ограда, а экран.

Я наконец поднял на него глаза.

— Экран? И что же он экранирует?

Птеродактиль Ксенофонт встрепенулся, покрутил головой, неловко переступил по арке с ноги на ногу.

— Экран экранирует поле, — не очень уверенно сообщил он, и стало понятно, что не я один здесь неуч.

— Н-да... Умный ты очень, — наигранно вздохнул я и передразнил: — Уйду я от тебя...

— Не велика потеря! — оскорбился птеродактиль Ксенофонт, взмахнул крыльями и, улетая, добавил: — Злой ты...

К арке, весело топая коротенькими ножками, подкатила гурьба каплеобразных зелененьких пришельцев. Низкорослые, с тоненькими ручками, они чем-то походили на пингвинов с огромными глазами, только зеленых. У каждого по спине сверху донизу шла широкая металлическая молния.

«Все-таки костюмы, — усмехнулся я, и на душе полегчало. — Детишки балуют».