В школе евреи должны были оставить взятый с собой багаж, сдать деньги и ценности. Затем партиями по 100 человек их отводили за несколько километров от Мелитополя, где примерно в 500 м от противотанкового рва они должны были снять верхнюю одежду и ждать. Затем группами по 30 человек их загоняли в противотанковый ров, где они должны были лечь на землю, и стоящие в двух метрах за ними стрелки их расстреливали. Стреляли залпами по приказу «огонь», который давал Зеетцен [...] Следующие жертвы должны были ложиться на трупы расстрелянных ранее. Когда гора трупов достигала определённой высоты, стрелки передвигались дальше{14}.
В тот день, когда были убиты минимум 1000 евреев Мелитополя, обвиняемый Шпикерман{15} около 18.00 вернулся из длительной поездки в Геническ. Сразу после прибытия он был вызван Зеетценом к противотанковому рву. Когда он туда пришёл, ров был почти заполнен трупами 900 лежащих друг на друге мужчин, женщин и детей. В присутствии Шпикермана затем были расстреляны ещё 100 еврейских мужчин. Сразу после прибытия Шпикерман по приказу Зеетцена без возражений стал в строй стрелков и дважды прицельно выстрелил. Вследствие наступления темноты убийства были прекращены, оставшиеся в живых евреи Мелитополя, около 100 человек, были расстреляны на следующее утро [...]
8. Бердянск.
В Мелитополе обвиняемый Праст получил от Зеетцена задание с передовой командой поехать в Бердянск и там по желанию вермахта принять дела ортскоменданта, так как, после захвата 7 октября 1941 г. Бердянска, там имели место нападения румынских солдат на население. Вскоре после того, как Праст{16} с передовой командой прибыл в Бердянск, еврейское население посредством объявлений под обычным предлогом «переселения» было призвано «зарегистрироваться» [...]
После нескольких дней пребывания в Бердянске однажды вечером, очевидно, ещё в первой половине октября 1941 г., у Праста неожиданно появился Зеетцен. Он сердито упрекнул Праста в том, что хотя тот будто бы и родился ортскомендантом, однако не позаботился о достаточном количестве квартир для главной команды. Далее Зеетцен указал на то, что Праст во время уничтожения евреев в Мелитополе из-за дизентерии лежал в месте расквартирования. Поэтому в Бердянске Зеетцен иронически спросил, здоров ли теперь Праст. Получается, продолжал Зеетцен, в Мелитополе Праст уклонился от участия в расстреле, но теперь он должен участвовать.
Утром следующего дня Зеетцен приказал обвиняемому отправиться на расстрел еврейского населения Бердянска. Праст выполнил этот приказ беспрекословно. Он поехал с Зеетценом к противотанковому рву за городом, где в тот день были расстреляны минимум 700 еврейских мужчин, женщин и детей. Праст прибыл туда до начала убийств.
Евреи - каждый раз их было более 30 - на грузовиках доставлялись к противотанковому рву. Как и в Мелитополе, они должны были снять верхнюю одежду, группами в 30 человек направлялись в противотанковый ров и ложились на склон лицом к земле. Затем их расстреливали. Многочисленные жертвы стояли поблизости, затем должны были лечь на трупы, чтобы самим быть убитыми.
Сначала Зеетцен сам давал приказ «огонь». Он также велел Прасту стать в строй стрелков и один раз выстрелить, что Праст без возражений сделал. Спустя некоторое время Праст по приказу Зеетцена принял руководство расстрелом и с левого фланга цепи стрелков давал приказ «огонь». Праст пробыл у противотанкового рва примерно два часа. Затем он смог уйти, после того как заявил Зеетцену, что его ожидают срочные дела в ортскомендатуре. К этому времени уже были уничтожены около 120 евреев. Убийство остальных 580 жертв продолжалось до раннего вечера [...]
О ходе акции в Бердянске бывший полицейский П. Гольц на допросе 6 июня 1944 г. показал следующее{17}:
12 октября 1941 г. бургомистром Желтоноговым{18} был отдан приказ, чтобы еврейское население города явилось в так называемую немецкую зондеркоманду на ул. Садовая, 6 для регистрации. В приказе указали, что за неявку евреев на регистрацию они будут привлечены к ответственности по законам военного времени. Поэтому всё еврейское население зарегистрировалось в зондеркоманде, и там же всем евреям надели шестиконечные звёзды на грудь. Перед 19 октября 1941 г. был издан приказ за подписью бургомистра города Желтоногова и Цайцера{19}, обязывающий все еврейское население вместе с семьями явиться на Базарную площадь города, имея при себе не более 2-х пудов вещей и продуктов питания, якобы для отправки на Мелитополь. Явившееся население 19 октября 1941 г. было оцеплено немецкими солдатами и полицейскими. Затем бургомистром города Желтоноговым были поданы подводы, на которые погрузили вещи. Всех евреев (до 1000 человек) направили в Мерликовую балку, т.е. в бывший детский санаторий НКВД. В детском санатории все вещи и ценности сложили возле одного здания, расположенного вблизи обрыва. А все женщины, дети, мужчины были закрыты в помещении. В этот день, примерно в 14-15 часов дня, из помещения выводили по 100 человек, клали головой к оврагу Мерликовой балки, и четыре человека из автоматов производили расстрел. Каждый расстреливал по 25 человек. Один немец специально стоял в стороне, перезаряжая автоматы. Участвовавшие полицейские несли охранную службу. Расстрел евреев был закончен в 19 часов...
Бывший резервист войск СС Фридрих Ниндорф (Friedrich Niendorf), который участвовал в этой акции, на допросе 2 сентября 1965 г. описал её так{20}:
...Мы, экзекуционная команда,... непосредственно с места расквартирования поехали к противотанковому рву, где ещё не было ни одного еврея. Их лишь постепенно доставляли на грузовиках. Ров мог быть около 3 метров глубиной, так как я припоминаю большой склон. Экзекуционная команда могла состоять приблизительно из 10-12 человек... После того как евреи (мужчины, женщины и дети) покидали грузовики (всегда слезало столько, сколько можно было сразу расстрелять), они должны были раздеться. По крайней мере, они должны были снять верхнюю одежду и затем спуститься в противотанковый ров, дно которого было не менее 7 метров шириной. Там же стояли мы, стрелки, и стреляли в людей, которые становились у другой стены. Место, на котором останавливались грузовики, было очень близко ко рву, так как я припоминаю, что мы, члены команды, говорили об этом между собой. Мы опасались, что среди евреев, которые с грузовиков могли видеть ход казни, могло возникнуть волнение, ибо большая часть из них говорили по-немецки. Обречённые должны были ложиться у слегка скошенной стены противотанкового рва и затем уничтожались стрелками из карабинов по приказу «огонь». Когда я с другими расстреливал, приказ отдавал Зеетцен. Когда ряд евреев был расстрелян, в ров приходили следующие [жертвы], это координировалось наверху. Спустившимся приказывали ложиться наискось от лежащих у стены рва убитых, что они делали безропотно. Так постепенно образовывался слой наискось лежащих трупов, который все ближе подходил к стрелкам. Я припоминаю, что это было не так уж и плохо, так как евреи забирались непосредственно друг на друга и притом так, что они ложились грудью на расстрелянных ранее... Во время этого расстрела в Бердянске Зеетцен сам несколько раз стрелял... из своего автомата, но не очередями, а производил одиночные прицельные выстрелы. Так как во время этого расстрела у отдельных жертв разлетались или раскалывались черепа, Зеетцен приказал целиться несколько ниже. Это было ужасное зрелище. Я ещё говорил об этом с Унру, и тот считал, что у нас были не те патроны, что нужно. Он сказал, что мы стреляли пулемётными патронами, так как у них более сильное давление пороха. Зеетцен нам приказал стрелять в затылки жертв. Что касается снятия одежды, то не раз случалось так, что отдельные люди раздевались полностью. Но, как правило, люди были в нижнем белье. Во время этой казни я, по приказу Зеетцена, должен был несколько раз расстреливать. Если я ещё правильно помню, внизу во рву, близ входа, стоял ящик с патронами, и один член команды выдавал там патроны. Казнь тогда длилась с раннего утра до вечера. После того как меня сменили как стрелка, я ещё был назначен в оцепление. Когда на место казни приезжал грузовик, сопровождающие (чаще всего это были четыре человека) спрыгивали с машины и требовали, чтобы часть людей также сошла. Их считали и, если их было достаточно, то останавливали. Мы должны были следить, чтобы никто не убежал. Однако никто и не пытался убежать. Для меня было едва ли не хуже стоять там наверху у прибывающих грузовиков, чем расстреливать. Было ужасно наблюдать, как члены семей обнимались и прощались друг с другом. Однако почти никто не кричал. Мне до сих пор непонятно, как эти люди переносили свою судьбу. Правда, женщины плакали, плакали и мужчины, но никто громко не кричал, почти никто не сопротивлялся и не пытался бежать. Семьи часто вместе шли в ров. Что мы тогда чувствовали, не может понять ни один человек, который сам это не пережил...
