У витрины магазина-мастерской «Шляпы. Парижские моды» Дроздов остановился. То, что он увидел внутри сквозь стекло, его явно заинтересовало. Возле стола с круглыми деревянными болванами, утыканными портновскими булавками, и разноцветными фетровыми колпаками, сидела Нина. Ее волосы, уложенные во время спектакля в старомодную прическу, теперь были небрежно подколоты. Нина усердно обводила широким коротким ножом круглое металлическое лекало, лежащее на куске розового фетра, и вполуха слушала стоящего у стола брыластого Алмазова, который, патетически прижав к черной бархатной груди пухлые ладони и закатив под лоб глаза, что-то с подъемом вещал.

— Знаешь, вот эта, пожалуй, на «три с плюсом» тянет, — после краткого раздумья сообщил Дроздов Важину.

— Нина Петровна, артистка наша? — обиделся Важин. — Это она-то на «три с плюсом»?.. Да в нее тут, считай, все подряд влюблены, только без толку! — Он таинственно понизил голос и сделал страшные глаза. — Ямщиков-то ведь из-за нее… — Важин поднес правую руку к виску и проделал указательным пальцем движение, будто нажимает спусковой крючок пистолета.

— Однако, — Дроздов усмехнулся и покачал головой. — Значит, амплуа «вамп»?

— Чего, чего? — не понял Важин.

— Роковая женщина, — объяснил Дроздов.

— Вроде того, — согласился Важин и с готовностью предложил: — Хочешь, могу познакомить. Зайдем?.. — Он кивнул в сторону входа в мастерскую и выжидательно посмотрел на Дроздова.

— Кавалер там у нее, — покачал головой тот.

— Это Алмазов-то? — Важин пренебрежительно махнул рукой. — Пустой человек!

— Все равно неловко, — не уступал Дроздов.

— Как знаешь, — разочарованно пожал плечами Важин. — Тоже нашел с кем деликатничать, с Алмазовым.

Двинулись дальше по улице прежним прогулочным шагом.

— Слышь, Алексей, а можно в клубе! — вдруг обрадованно предложил Важин. Он, оказывается, не оставил своего намерения развлечь спутника. — У них каждый вечер репетиция. Французская драма из старинной жизни.

— А что? — оживился Дроздов. — В клубе — другое дело!

Важин посмотрел на часы:

— Отлично. Встречаемся в клубе в семь.

Он кивнул Дроздову и бодро зашагал прочь. Приближалась вечерняя проверка в тюрьме, и Важин торопился к месту службы. Дроздову торопиться было некуда, и он неспешно направился в сторону гостиницы. До условленной встречи оставалось больше часа, можно было немного отдохнуть. Пройдя несколько кварталов, Дроздов оказался у старого здания с облезлой вывеской «Отель Версаль». Осторожно миновав стойко пропахший кислыми щами полутемный гостиничный коридор, вошел в свой узкий, убого обставленный номер. Щелкнув фитильной зажигалкой, засветил стоящую на столе керосиновую лампу «молния». Снял и повесил на гвоздь шинель и буденовку. Зябко поежившись, прошел к подоконнику, накачал стоящий там примус, поджег его горелку, поставил на огонь медный закопченный кофейник. Скинул на кровать кожаную амуницию, снял френч и рубаху. Подошел к приткнувшемуся в углу комнаты мраморному умывальнику, стал, фыркая, с удовольствием умываться. В овальном зеркале, врезанном в стойку умывальника, виден был его загорелый мускулистый торс. А еще в зеркале был отчетливо виден длинный причудливой формы багровый шрам на левой стороне груди…

Вечерело. У входа в клуб рядом с вылинявшей от непогоды афишей, извещавшей о спектакле «Сильнее смерти», теперь висело новое красочное объявление: «Доклад о международном положении». Важин и Дроздов вошли в гулкий пустынный вестибюль. По мраморной лестнице с темными дубовыми перилами и пустыми медными кольцами, куда прежде вставляли прижимавшие ковер металлические прутья, поднялись на второй этаж. В тускло освещенном фойе висел яркий лозунг: «КТО НЕ УМЕЕТ ОТДЫХАТЬ, ТОТ НЕ УМЕЕТ РАБОТАТЬ!» Разномастная публика, человек тридцать, плотно рассевшись на длинных скамьях без спинок, внимательно слушала информацию о положении на фронте.

— Дни последнего оплота контрреволюции сочтены, — горячо говорил пожилой черноволосый докладчик в роговых очках, старательно водя деревянной указкой по старой, утыканной флажками карте. — Наши войска штурмом взяли Волочаевку и, освободив Хабаровск, движутся на Владивосток. Окончательная победа близка, двадцать второй год станет последним годом гражданской войны…

Важин и Дроздов вдоль стены тихонько пробрались к входу в зрительный зал. Важин приложил палец к губам и с трудом приоткрыл тяжелую резную дверь с изрядно облупившейся позолотой. На полуосвещенной сцене собралась вся труппа любителей. Нервно расхаживал взад-вперед Алмазов в неизменной черной бархатной блузе с алым бантом на шее. Остановился он возле Нины.

— Дорогуша! — Алмазов привычным жестом прижал к груди пухлые ладони. — Я здесь человек новый, а вы… за месяц не нашли замены Ямщикову! Роль крохотная, по ее же не вымараешь!..

Нина молчала, зябко кутаясь в шаль. Дроздов не сводил с нее глаз.

— Жди здесь, — покровительственно приказал Дроздову Важин.

Он вошел в зал, тихонько притворил за собой тяжелую дверь. Дроздов обернулся. Пока он и Важин наблюдали происходящее на сцене, лекция в фойе закончилась. Разошлись слушатели, ушел лектор. Лишь старая географическая карта с флажками, обозначившими линию фронта, осталась висеть на стене. Дроздов медленно, нерешительно подошел к стоящему в углу видавшему виды концертному роялю и стал задумчиво вычерчивать на его открытой пыльной крышке пять нотных линеек. Изобразил скрипичный ключ. Начал было рисовать ноты, но вдруг остановился, присел на табурет, открыл клавиатуру… Он увлеченно играл и не слышал, как за его спиной тихонько отворилась дверь и из зрительного зала вслед за Важиным дружно высыпали участники драмкружка.

— О, более, неужели это не сон? — завопил экзальтированный Алмазов. — Какое блаженство! Я чувствую себя королем Лиром, которому вернули трон! Волшебный Моцарт! Я слышал «Турецкий марш» в тринадцатом году в Петербурге во время гастролей самого великого Каскетини! Кто вы, кудесник?

Он стремительно направился к Дроздову. Тот смутился, поспешно захлопнул крышку и встал. Алмазов подошел, с экспрессией представился:

— Очень, очень рад. Алмазов. — Он молодецки щелкнул стоптанными каблуками. — Бывший артист бывших императорских театров. А ныне… — он скорбно развел руками, — руководитель местного драматического кружка.

Дроздов не успел ответить экспансивному Алмазову, за его спиной раздался бодрый голос бесцеремонного Важина:

— Алексей, познакомься!

— Простите, — сказал Дроздов Алмазову и обернулся.

— Гордость наша и краса — Нина Петровна, — почтительно представил Нину Важин. Она равнодушно смотрела на Дроздова.

Дроздов поклонился Нине, показав безукоризненный пробор:

— Дроздов.

— Вы уж извините, дела, — бойко ретировался Важин.

Увидев, что поглощенный Ниной Дроздов не обращает на него никакого внимания, разочарованный Алмазов тоже направился к выходу. За ним потянулись остальные кружковцы. Фойе сразу опустело.

— Почему ему захотелось нас познакомить? — с вызовом спросила Дроздова Нина.

— Я попросил, — серьезно сказал Дроздов. — Я вас днем видел.

Нина удивленно подняла брови.

— С улицы, через витрину, — объяснил Дроздов. — Вы за стеклом — как рыбка в аквариуме.

— Скорее я как белка в колесе, — неожиданно грустно проговорила Нина. — А вы музыкант? — она кивнула на рояль.

— Да нет, любитель, — печально сказал Дроздов.

— Устала я от любителей, скучно с ними, — поморщилась Нина. — Хоть бы раз встретить человека, который что-то умеет делать по-настоящему.

— И мне нравятся профессионалы, — вздохнул Дроздов. — Но разве все зависит от нас? Я вот три года клавиш не касался… А музыку люблю, сколько себя помню…

— Наверно, кто-нибудь в семье играл? — спросила Нина.

— Мама была пианисткой, — кивнул Дроздов. — Я никогда не уставал ее слушать.

Было уже поздно, когда Нина и Дроздов вместе вышли из клуба. Шли медленно пустынной улицей, облитой неживым светом луны. Чавкала под ногами грязь. Где-то далеко лениво брехали собаки.