— Почему не видел, товарищ Осокин? — заинтересовался Камчатов. — Кумира — и не видел?
— Овчинникова перевели в Иркутск прежде, чем в Белецк приехал с назначением Плюснин, — объяснил Осокин. — Но слух остался.
— Связи Плюснина известны? — спросил Камчатов. — Знакомые, друзья?
— Одних мы расстреляли, другие сгинули куда-то, — пожал плечами Осокин.
— А родня? Вы сказали — жена?
— Он ее с юга привез. — Осокин снял пенсне, стал протирать носовым платком. — Кажется, подобрал под Новороссийском во время деникинского отступления. Дамочка, что называется, с прошлым. А уж венчались здесь, в Белецке.
— Где она сейчас? — нетерпеливо спросил Камчатов.
— Понятия не имею, — виновато вздохнул Осокин.
Белецкая церковь была тиха, прохладна и погружена в полутьму. Таинственно мерцали на иконостасе загадочные лица угодников. Пахло сыростью, мышами и ладаном. Где-то едва слышно капала вода.
Отец Никодим, костлявый седобородый священник в ветхой подпоясанной веревкой рясе, равнодушно наблюдал, как Камчатов, устроившись на подоконнике — единственном относительно светлом месте, терпеливо водил прокуренным коричневым ногтем по испещренным затейливым бисерным почерком страницам пухлого, оправленного в кожу фолианта с плотными пожелтевшими листами.
Вдруг палец застыл. Камчатов недоуменно нахмурился, потом его сухое суровое лицо озарила неожиданная, по-детски радостная улыбка. Захлопнув книгу, он передал ее священнику:
— Дай вам бог здоровья, святой отец.
Отец Никодим истово перекрестился и, сильно окая, серьезно произнес:
— Все было, а чтобы чекист здоровья желал да еще бога поминал добром — не доводилось.
Камчатов рассмеялся и встал с подоконника.
Часом позже Камчатов и Осокин, подняв воротники, прогуливались по низкому пустынному берегу бурливой мутной реки. Спускалась ранняя осенняя ночь. Порывистый ветер нагонял тучи.
— Ну, с Плюсниным я вроде разобрался, — проговорил Камчатов, — а вот насчет его кумира… Есть у вас фотография Овчинникова? Из Иркутска почему-то не прислали.
Осокин отрицательно покачал головой:
— Как-то на молебне в честь тезоименитства императора фотограф щелкнул его со всем начальством. Так он, знаете, повесил бедолагу как шпиона, а фотографии и негативы сжег. Ненавидел сниматься.
— Понимал: будут искать, — кивнул Камчатов.
— Предусмотрительный, — кисло улыбнулся Осокин.
— Ну а люди, которых он допрашивал? — спросил Камчатов. — Они смогли б его описать?
— Те, кого он допросил хоть раз, уже ничего не скажут, — покачал головой Осокин.
— Не густо, — поморщился Камчатов.
— Чем богаты, — Осокин развел руками.
— Ладно, — Камчатов улыбнулся. — На том спасибо. Все же не зря приезжал.
По двору Воскресенской тюрьмы гулял холодный октябрьский ветер. На сторожевых вышках переминались с ноги на ногу часовые.
В камере было сумрачно. У гнезда, прилепившегося к оконной решетке, возились ласточки. Плюснин отошел от окна, стал нервно мерить шагами камеру. Его сокамерник Синельников, сидящий на нарах в накинутой на плечи шинели могучий старик с подстриженными гвардейскими усами, укоризненно покачал головой:
— Нервы, нервы беречь надо, молодой человек.
— Сколько может длиться пустяшная проверка? — раздраженно пожал плечами Плюснин. — Ну три, ну пять дней… Двадцать прошло! Двадцать!..
— Война, ничего не поделаешь, — успокаивал Плюснина Синельников. — Почта работает скверно, запросы идут медленно. Выпустят, дело верное.
Плюснин, продолжая вышагивать по камере, посмотрел на старика с сомнением и промолчал.
Тем временем в тюремной канцелярии шла своя жизнь. На длинной деревянной скамье у стены сидели рядом начальник тюрьмы Важин и стройный, с тонким волевым лицом щеголеватый блондин в форме командира Красной Армии.
— С жильем устроились? — заботливо спросил Важин.
— Поживу пока в гостинице, — сказал блондин.
— Квартиру найдем, — уверенно пообещал Важин.
В дверях показался Камчатов.
— Здорово! — Он протянул руку начальнику тюрьмы и настороженно-вопросительно посмотрел на блондина. — Разговор есть интересный.
Блондин поднялся со скамьи, одернул френч, щелкнул каблуками.
— Знакомьтесь, — почтительно представил его Важин. — Новый командир взвода охраны Дроздов. Из Читы, прямиком из госпиталя.
Дроздов коротко, с достоинством поклонился, показав безукоризненный пробор.
— А это, — Важин кивнул на Камчатова, — начальник Воскресенской ЧК товарищ Камчатов.
— Рад знакомству, — Камчатов широко улыбнулся и крепко пожал руку Дроздову. — Слыхал о вас. Геройски воевали в Крыму. Сидите, от вас секретов нет.
Дроздов снова сел на скамью.
— Только вчера сдали в архив дело вашего предшественника, прямо на сцене застрелился, на глазах у зрителей, — сообщил ему Камчатов и повернулся к Важину. — Наш Кузнецов на родину Ямщикова ездил. Оказывается, не так там все просто. Может, и прав Маслаков. — Он вздохнул.
— Все равно жаль Володьку, — грустно проговорил Важин.
— Теперь не вернешь, — жестко произнес Камчатов. — Ладно. Я не за тем пришел. Куницына помнишь, что сам к нам явился?
— Куницын, Куницын… — силился вспомнить Важин.
— Поручик, молодой такой, щека дергается, — помог Камчатов.
— Вспомнил! — Важин сразу оживился. — Ну и что?
— А то, что никакой он не Куницын, — сказал Камчатов. — Жандармский ротмистр Плюснин, вот он кто. Каратель. Палач.
Дроздов безучастно слушал разговор.
— Как же он в ЧК сунулся? — Важин от изумления рот раскрыл.
— Куницын, за которого он себя выдал, перед Советской властью невиновен, Куницына мы бы отпустили, так что рассчитал Плюснин верно, — объяснил Камчатов. — Скорее всего он убил Куницына и завладел его документами.
— Понятно… — кивнул пораженный Важин.
— А вот зачем Плюснин явился, — Камчатов сделал ударение на слове «зачем», — надо непременно выяснить, прежде чем его трибунал к стенке прислонит. Я это к тому вам обоим рассказываю, чтобы стерегли как зеницу ока. — Он посмотрел на Дроздова.
Дроздов сосредоточенно кивнул. Важин озабоченно склонился над столом, принялся водить пальцем по схеме тюремной «рассадки»:
— Гляну, с кем сидит… Куницын, Куницын… Вот, нашел: со штабс-капитаном Синельниковым.
— Дай-ка дело Синельникова, — попросил Камчатов.
Важин порылся в папках, вытянул одну, передал ее Камчатову. Тот мельком глянул на пришпиленные к обложке фотографии анфас и в профиль могучего старика с подстриженными гвардейскими усами, бегло просмотрел содержимое формуляра и вернул папку Важину, равнодушно заметив:
— Ничего особого.
— Может, этого карателя в одиночку перевести? — озабоченно спросил начальник тюрьмы. — Пост у камеры выставить?
— Не суетись, — сказал Камчатов. — Пусть пока думает, что мы его Куницыным считаем. Так спокойнее.
Важин кивнул.
— Возможно, еще один прячется у вас под чужим именем, — предупредил его Камчатов. — Капитан Овчинников из белецкой контрразведки. — Начальник ЧК досадливо поморщился. — Ишь, взяли, сволочи, манеру: от розыска по тюрьмам скрываться.
— Фотографии есть? — заинтересовался Дроздов.
— В том и дело, что нет, — покачал головой Камчатов. — Есть особая примета: длинный сабельный шрам на левой стороне груди. Пусть надзиратели в бане людей посмотрят.
— Сделаем, товарищ Камчатов, — заверил Важин. — Прямо сегодня и начнем.
— Только аккуратно, — предупредил Камчатов. — Это похуже Плюснина зверь. Понятно?
— Как не понять, — кивнул Важин.
Камчатов повернулся к Дроздову, с улыбкой сказал:
— Осваивайтесь, товарищ Дроздов. Понадобится помощь — заходите без стеснения. Ну, бывайте!
Он нахлобучил картуз и вышел из канцелярии.
— Правильный человек! — уважительно сказал ему вслед Важин.
Во дворе у крыльца тюремной канцелярии Камчатова давно поджидал, нервно расхаживая взад-вперед, озабоченный Распутин. Увидев начальника ЧК, стремительно подошел.
