Овчинников, подтянув подпругу, разогнулся. Он уже смотрел на ротмистра с явным сомнением.

— Каждый думает о себе! — хрипло я страстно уговаривал его Плюснин. — Мещеряков потому охотится за списком, что спасает свою шкуру. Плевать ему на Россию и на нашу борьбу! Перестаньте наконец сомневаться, вы, идеалист! Дайте отплатить вам за спасение! Миллионы за благородство — такое раз в жизни выпадает!

— Я-то считал, что благородство награждается лишь в дурных пьесах, — нерешительно усмехнулся Овчинников. — Никогда не думал стать миллионером, да еще так внезапно.

— Вы им станете, едва мы окажемся за кордоном, — проникновенно произнес ротмистр. — Слово белого офицера. К рассвету мы будем в Маньчжурии. Грязь, кровь, тиф, блевотина — все останется здесь, у большевиков, будь они прокляты. Продадим списки — и в Париж, в Нью-Йорк, куда угодно. С миллионами весь мир наш! Забудем Россию, как страшный сон…

— Все равно никаких богатств не хватит, чтобы выкупить свое прошлое, — задумчиво проговорил Овчинников. Помолчал, пытливо глядя на Плюснина: — Впрочем, в вашем неожиданном предложении, кажется, действительно есть некоторый резон…

Он снова замолчал, уйдя в себя. Бледный Плюснин затаил дыхание. Ждал. Наконец Овчинников забрался в бричку, решительно указал ротмистру место рядом с собой:

— Садитесь. Говорите, куда ехать.

Плюснин, просияв, прыгнул в бричку. Счастье продолжало улыбаться ему. Он осуществил первую часть замысла и теперь был уверен, что сумеет привести в исполнение вторую его половину. Осталось совсем немного. Жизнь была прекрасна, несмотря ни на что.

— Пока прямо, дальше я покажу, — сказал ротмистр.

Овчинников хлестнул коня, и тот резво взял с места.

В то время, когда бричка катила через лес к обещанному Плюсниным кладу, у дорожной развилки с облезлым указателем «Шмаковка — 3 В» угрюмо мокли под дождем двенадцать кавалеристов Баранова. Постепенно в темноте возник и стал расти ритмичный звук множества тяжелых шагов.

— Идут, наконец-то, — тихо сказал кто-то.

Из-за поворота появился ступающий по лужам взвод тюремной охраны.

— Прибыли, товарищ Баранов, — бодро доложил помкомвзвода темнолицему кряжистому командиру с маузером в деревянной колодке у пояса. — В ваше распоряжение. Дроздов сказал — догонит.

— Ладно, топайте за нами, — приказал Баранов.

Конники рысцой затрусили по дороге. Следом грузно затопал усталый взвод.

— Пока к месту допилишь, как раз до костей вымокнешь, — проворчал помкомвзвода. — Хоть бы есаул проклятый быстрей явился.

— Амба есаулу, не сорвется о крючка, — сказал Баранов сурово. — Все, отпрыгался Мещеряков.

Из придорожной канавы, раскидав валежник, осторожно выбрался насквозь промокший и продрогший Остроносый. Связник постоял, поглядел вслед ушедшему ва поворот отряду и, ухмыльнувшись, скрылся в темной лесной чаще.

Тем временем бричка Овчинникова, дробно застучав колесами по обнаженным корням деревьев, бойко свернула с проселка в лес и, попетляв между могучими стволами, остановилась у полуразрушенного хутора. Дождь не ослабевал. Глухо шумел в соснах ночной ветер. Овчинников спрыгнул с брички, обмотал вожжи вокруг дерева, развязал руки Плюснину, достал из-под брезента фонарь «летучая мышь».

— Все верно, вон сарай, — осмотревшись, сказал Плюснин.

Дверь сарая едва держалась на одной петле. Они вошли в темный, густо пахнувший гнилью проем. Овчинников чиркнул фитильной зажигалкой, осторожно зажег фонарь. Тусклый огонек озарил густую паутину, запустение, тлен. Висели кое-где на замшелых стенах полуистлевшие потники, хомуты, валялась на сыром земляном полу поржавелая железная утварь.

— Кажется, сюда, — Плюснин прошел в угол. — В нижнем бревне должна быть щель.

Овчинников посветил. Плюснин нагнулся, присмотрелся внимательно, запустил палец в расщелину бревна, пошарил в ней и севшим от волнения голосом произнес:

— Есть!

Овчинников с огнем подошел поближе к Плюснину. Тот напрасно пытался выковырять что-то из трещины. Овчинников огляделся кругом. Взгляд его остановился на валявшейся возле стены старой лопате.

— Лопату возьмите, — сказал он Плюснину. — Вон, в углу.

Плюснин поднял с земли лопату, ее острием расширил щель в бревне и вытащил оттуда плоский серебряный портсигар. Внезапно две огромные летучие мыши, едва не задев Овчинникова, сорвались с потолка над их головами, с глухим шумом и писком пронеслись через сарай и замерли на противоположной стене. Плюснин дернулся, посерел, вытер рукавом шинели пот со лба.

— Дайте сюда, — ровно сказал Овчинников и протянул руку за портсигаром. — А вы, оказывается, пугливы, господин жандармский ротмистр. Вот бы не подумал. — Он усмехнулся. — Ну, давайте, давайте…

Плюснин метнул на спутника взгляд, в котором сверкнула жгучая ненависть, красноречиво предупреждавшая об опасности. Однако Овчинников, видимо, не заметил в темноте выражения глаз ротмистра. А, возможно, ему в этот момент было на до душевных переливов Плюснина. Во всяком случае, он спокойно взял у ротмистра портсигар и передал ему фонарь:

— Светите.

Плюснин придвинулся, поднял фонарь над головой. Овчинников поднес портсигар ближе к глазам. На крышке было затейливо выгравировано:

Овчинников поднял взгляд на ротмистра:

— Бедняга Синельников. Подумать только, вы убили его в день шестидесятипятилетнего юбилея.

Плюснин не реагировал. Он завороженно следил за руками Овчинникова, сжимавшими портсигар. Овчинников усмехнулся, щелкнул крышкой, осторожно извлек из портсигара плотно скатанные листочки папиросной бумаги, бережно развернул их. Бумага была испещрена убористыми машинописными колонками сотен фамилий, кличек, адресов, каких-то условных значков — буквенных и цифровых.

— Знаете, ротмистр, а ведь неожиданно выглядят порой миллионы, — задумчиво проговорил Овчинников.

И сразу без видимой причины пружинисто прыгнул в сторону. Занесенная сзади над его головой лопата Плюснина, вместо того, чтобы раскроить череп Овчинникова, со свистом вспорола воздух и глубоко врезалась в гнилое бревно. Плюснин резко дернул лопату на себя, намереваясь повторить попытку, но не успел даже разогнуться. Овчинников свалил его навзничь страшным ударом ноги снизу в подбородок.

— Лицом вниз! — выдернув из кобуры браунинг, скомандовал Овчинников. — Руки на затылок!

Свободной рукой он поднял с земли упавший фонарь и, не сводя глаз с Плюснина, повесил «летучую мышь» на гвоздь в стене. Ротмистр, мыча от чудовищной боли в вывихнутой челюсти, повернулся на живот и сцепил руки за головой.

— Видите, я был прав, благородство награждается лишь в плохих пьесах, — бесстрастно произнес Овчинников, сунул портсигар с драгоценной начинкой в карман шинели и решительно передернул затвор пистолета: — Что ж, ротмистр, молитесь, коль в бога веруете.

Плюснин, не отрывая лица от земли, издал горлом короткий хрюкающий звук и вдруг глухо тоскливо завыл.

Пока на заброшенном лесном хуторе завершалась эта драматическая сцена, к безмолвной темной громаде тюрьмы медленно приближался со стороны леса сомкнутый пеший строй: безоружные пленные казаки, окруженные плотной четырехугольной рамой вооруженных винтовками красноармейцев. Ехали впереди строя двенадцать красных кавалеристов. Отряд остановился у тюрьмы. Передовой всадник подъехал вплотную к воротам. Висящий над ними электрический фонарь выхватил из непроглядной ночной тьмы его напряженное лицо в надвинутой низко на глаза буденовке. Это был Мещеряков в форме красного командира. Он вытащил из ножен шашку и постучал в ворота концом тускло блеснувшего клинка.

— Важин, живой? — негромко спросил есаул. — Беляков привели.