— Доспан! — крикнул бий. — Гони их на дамбу! Растерялся стремянный. Не приходилось ему поднимать руку на людей, да еще с плеткой.

— Гони!

Айдос, первым увидя рядом спину какого-то джигита, протянул по ней плетью, так протянул, что съежился степняк, кинулся бежать в степь.

— Не туда! — зарычал Айдос. — На дамбу! Доспан только махал плеткой над головой, как змеей, и кричал:

— На дамбу! На дамбу!

Побежал наконец к дамбе один степняк. А если побежал один, побегут и остальные. А плетка все гуляет по спинам. Не устает рука старшего бия, хлещет страшными словами степняков Айдос. Стаей черной летят они над аулом. Куда от них спрячешься?

Потянулись наконец к дамбе люди с лопатами, мотыгами, мешками. Айдос лишь подгонял их:

— Скорее!

Женщины тоже пошли. Плача, причитая, но пошли и детишек повели.

Уже перед дамбой Айдос бросил свои злые слова на землю, растоптал их копытами коня, сказал душевно:

— Братья, если не спасем аул, не спасем себя. Сообща-то отстоим свой дом.

Вроде винился перед аульчанами и примирения искал. А они не видели вины бия. Плеть его была знакома им: не раз гуляла по спинам. Налог-то всегда собирался с помощью плетки. Коня не столько хлестала, сколько степняков. Злой бий — это привычно и понятно, добрый бий — непривычно и непонятно. Потому, слушая сейчас ласковые слова Айдоса, степняки дивились перемене. Доверия, правда, к этим словам не было, но принимали их охотно. Хорошо, когда человек говорит тихо. Как ветерок весенний летят слова, не жалят, ласкают.

Не до ласки, однако, сейчас было. Несчастье нависло над аулом. А когда несчастье, осенний или весенний ветер — все одно. Спасать себя надо, детей и скот свой. Сообща спасать им никогда не доводилось. Чужое — оно далекое всегда. Что соседское горе, когда сам в беде! Кому протянешь прежде руку: сыну своему или сыну соседа? Своему сыну. Бий же требует, чтобы ты протянул прежде руку соседскому сыну. Странный бий! Глупый бий. Беда издали вроде и не беда. Бежали к дамбе аульчане, потому что гнала плеть, подгоняли слова, а прибежали, глянули через насыпь и обомлели. Вода-то доверху дошла. Вот-вот перекатится через гребень, хлынет, как дикий табун, на аул, сметет его.

И как много воды! Взгляд края не отметит. А она все прибывает и прибывает. Ветерок, тот самый ласковый весенний ветерок, трогает гладь, волны легкие гонит к дамбе. Страшно.

Повернуть бы назад, лететь что есть мочи к своим юртам и землянкам, спасать, что еще можно спасти!

И повернули бы, да стоял за спиной конь бия. На коне бий — не то ласковый, не то злой; в руках плеть, горячая, беспощадная.

— Бросайте на насыпь землю! — кричал бий. — Бросайте скорее!

Вот ведь как поворачивает судьба степняка: сам погибай, а выполняй волю бия.

— Ойбой! — шептали люди.

Кричать боялись. Даже плакать боялись. Вонзали лопаты и мотыги в землю податливую, сырую по весне землю, несли землю на дамбу, клали по гребню. Клали прежде туда, где насыпь ниже, где легче воде перекатиться. И стала расти дамба. Не очень быстро, правда, но росла. И вода, к счастью, поднималась медленнее, чем дамба. А потом и вовсе остановилась. Хоть дик и неистов вольный табун, но и он когда-то устает, иссякает его сила, гаснет злоба. Угасла она и в паводке.

Когда кидали землю на насыпь, зла и сильна была вода, людям обуздать ее нелегко было. Вздувались жилы на их руках, пот глаза застилал. А когда накидали земли достаточно, смирилась вроде вода, ласковой стала. По глади заискрились блики солнца — веселые, добрые.

И люди подобрели. Умылись в рыжей, мутной воде, попили ее.

Айдос сказал:

— Спасибо, братья! Спасибо, сестры! Аул родной спасли вы.

И только что битые плетью бия, униженные было его бранью, степняки заулыбались светло, будто ничего и не было, а если и было, то так давно, что забыто все уже и изгнано из сердца. Так бы и ушли в аул, довольные собой. Но добавил к сказанному еще несколько слов Айдос-бий — таких, что удивили и смутили степняков. Сказал он:

— Спасибо, что спасли город каракалпаков! Стоять ему теперь тысячу лет…

Город, оказывается, они спасли. Что за город? Видеть не видели, слышать не слышали про город каракалпаков. Знают они: есть Бухара, есть Хива, есть, наконец, Кунград, а каракалпакского города нет. Бий, однако, называл его, вроде бы стоял он уже где-то рядом. Неужели их аул превратился в город? Где же его стены? Хоть и не на холме были степняки, а на дамбе всего лишь, но и с насыпи аул как на ладони. Те же юрты, те же мазанки, те же землянки. Даже сараи и загоны для овец те же.

Чудной бий! Непонятный бий!

Когда людям говорят: «Ешьте хлеб, пейте воду, гоните скот, хороните мертвых», — все понятно и все ясно сердцу, и оно бьется ровно. Но скажут: «Не пей воду, не хорони мертвых», — и сожмется сердце или вовсе остановится. Спасать несуществующий город — это все равно что не хоронить мертвых. Безумство какое-то!

Удивленные, с недоумением и опаской поглядывая на старшего бия, пошли степняки в аул. В тот самый аул, что назван был теперь городом.

Доспан сказал, когда вместе с Айдосом поехал за аульчанами:

— Глухи люди к словам вашим, мой бий. Утром им привычнее молитва. Крик азанчи они хорошо слышат.

Айдос и сам понимал, что не трогают аульчан его слова и желания его далеки от желаний степняков. Не ищут они ни ханства, ни города ханского. Им бы только не умереть с голоду, детей своих раньше времени не положить в могилу. Потому Айдос ответил стремянному, как отвечал самому себе:

— Что привычно для них, то ярмом зовется. И если не снимет с них Айдос-бий это ярмо, ходить будут в нем до скончания века.

— Должно быть, не трет ярмо им шею, — сказал До- спан. Не замечал он у волов ран на коже. В удобное ярмо волы влезают охотно, как человек в чапан.

Трет, — отверг объяснение стремянного Айдос. — Только привыкли, огрубела кожа, не чувствует ни дерева, ни железа.

— А если не чувствует, значит, хорошо им, — настаивал на своем Доспан.

Айдос усмехнулся осуждающе:

Тебе-то хорошо было босому и нагому?

— Хорошо, — вдруг признался стремянный. Признался и огорошил признанием своим бия: прошлое, выходит, лучше настоящего.

Остановил коня Айдос, глянул на помощника своего как на помешанного: что несет? Нарочно, что ли, противоречит бию? Дразнит его, как дразнят пса, желая услышать его лай?

— Хорошо… — повторил Айдос, сдерживая вскипающую злость. — Почему же хорошо?

— Да потому, что босого не замечают, не завидуют его сапогам с бычьей подошвой, его чекпену из крашеной шерсти, его лисьему малахаю. У босоногого отнять нечего. Он друг всем, и ему все друзья.

— Ну, если завидуют чекпену стремянного, то зависть к золототканому халату бия во сто крат сильнее. Так, сын мой?

Так, дедушка-бий.

— Ярма, значит, снимать не надо. Ярму-то кто завидует…

Хотел сдержать злость бий, а не смог. Вспыхивали гневом глаза, насупились, как у филина, брови. Так бы, кажется, и испепелил взглядом своим огненным стремянного Айдоса.

Робость охватила Доспана. Пожалел он, что пошел наперекор бию, однако отступать не умел. Упрямство сидело в нем и порой показывало свои острые рожки. Вот и сейчас они выглянули:

— Верблюжий чекпен на теле, золототканый на душе. Его как снимешь?

— Э-э! — поразился услышанному Айдос. — А ты не прост, сынок.

Конь, остановленный бием, нетерпеливо подергивал повод: на пороге дома для чего, мол, задерживаться? Пегий Доспана тоже беспокойно водил ушами, ловя привычные звуки аула: манили они его.

Тронул коня Айдос. Прежде чем тронуть, сказал стремянному:

— Пася скот, человек пасет и мысли свои. Так, что ли?

Сказал стремянному, а обратился-то к себе, к своему сердцу, которое все томилось сомнениями и тревогами. Есть ли мудрость в словах юного Доспана? И его ли это мудрость? Не отца ли, слепого Жаксылыка? Тот в темноте вечной думой тешил себя. Мрак чем осветишь? Мыслью только.

И еще спросил себя Айдос, погоняя и без того торопящегося коня: «Сумею ли снять золототканый халат с души своей? В халате ханском примут ли меня степняки?»