Задиристый парень смотрел на Айдоса и цедил сквозь зубы:

— Где твоя совесть, Айдос-бий? Не позорь наш народ этим ханским чапаном! Не твори дела, угодные врагам степняков!

Напоил кто-то джигита настоем из черной травы. Напоил злобой до одурения. Безумство горело в его глазах, не погасить ничем.

— Прочь, ничтожество! — прорычал Айдос и ударил в лицо джигита могучим кулаком. Ударил так, как ударяют взбесившегося быка. А этот был не бык, телок всего лишь. И он отлетел в сторону, перевернулся несколько раз, прежде чем распластаться на траве и затихнуть.

Джигит затих, и бии затихли. Орынбай смотрел на Айдоса растерянно, Кабул испуганно, Ещан заискивающе, Маман восхищенно. Маману нравилась решительность старшего бия.

Айдос подошел к джигиту, пытавшемуся подняться с травы.

— Я ударил тебя не как хан каракалпаков, — сказал он. — Не как старший бий и не как главный на празднике. Я ударил тебя как сын Султангельды. Отец, умирая, завещал нам: кто осквернит сыновей и внуков моих своим прикосновением, не должен жить. Ты лишь хотел прикоснуться и потому жив. Понял, глупец?

Джигит безвольно кивнул.

Старший бий повернулся к гостям, которые все еще настороженно смотрели на главного, и произнес то, что произносят все распорядители праздников, когда гаснут вечерние костры и загораются ночные звезды:

— Мир этому дому, где звенит голос нового степняка! — Он сделал омовение лица. — Аминь!

Они ехали в ночную тьму, навстречу новой беде. Не знали они еще, что беда уже на пороге их аула и предотвратить ее они уже не смогут. Не знали и потому были спокойны, и неторопливо, как бывает в дороге, когда и бодрствуешь вроде, и дремлешь, текла беседа. Слова вдруг вспархивали потревоженной птицей и так же вдруг исчезали.

Говорил больше Доспан. Накопился у него в чужом ауле целый хурджун впечатлений, и он ворошил их, вытаскивая по одному.

— Маман-бий хороший бий. — Это было первое. Айдос лениво ответил:

— Хороший.

— Кабул плохой бий. — Это было второе. И снова Айдос лениво ответил:

— Плохой.

— Орынбай совсем плохой бий. — Это было третье, последнее.

— Совсем плохой, — согласился Айдос.

С версту ехали молча. Задремали. Дурной сон, должно быть, привиделся Айдосу. Очнулся он вдруг и спросил Доспана:

— А что, сынок, тебя больше всего удивило нынче?

— Ха! — откликнулся охотно Доспан. — Удивило меня, мой бий, как ударили вы глупого джигита. Сильная у вас рука, мой бий.

Только-то? — разочарованно вздохнул Айдос. — А то, что недругов у нас много, не удивило тебя?

— Нет. Люди говорят, что вся степь против нас. Что же тут удивляться, мой бий…

— Когда все против одного, куда же деваться одному? — спросил грустно Айдос.

— А некуда ему деваться, мой бий. Он должен родиться снова, как Ерназар.

Не думая, видно, сказал стремянный.

«Таким, какой я есть, не примут меня степняки, — решил Айдос. — Каким же примут?»

Явившись снова в мир, как Ерназар, чей облик он мог бы принять? Чью душу взять? Стал Айдос перебирать биев. Не тех, кто нравился ему, а тех, кого принимали степняки. Вот, к примеру, Кабул. Лисье в нем что-то было. Не угадаешь, откуда появится и что сотворит. Ещан-бий — тот жалок. Как неразумный щенок, лает вместе с большими псами, когда они рядом. А уйдут — тут же прячется в свою нору. Орынбай, напротив, решителен. Смел даже, но переменчив. Сегодня пойдет за одним, завтра — за другим. Вот Маман-бий — тот постоянен, и постоянству его позавидуешь. Не изменит, не предаст.

Доведись Айдосу снова родиться, душу бы принял Мамана. Светла и добра она у него. И захотелось старшему бию походить на «русского бия». Представил на какое-то мгновение, что он Маман и едет в его тулупе по берегу Арала, с верными людьми едет, а впереди тянутся к небу тихие дымы «русского аула». И легко стало Айдосу, и покойно. Но тут же отмахнулся от наваждения: «Нет, нет! Не могу в этой тишине быть и не видеть цветущую степь, не скакать по ней, догоняя ветер, не рубить плетью стебли гулкого камыша».

— А нельзя родиться вновь? — спросил, будто очнувшись от сна, Айдос.

Доспан не сразу ответил. Потрудиться пришлось ему: нелегкий вопрос задал ему Айдос. А когда ответил, то еще больше огорчил бия:

— Можно, но тогда надо умереть.

«Вот ведь как рассудил пастух! — ужаснулся Айдос. — Места мне в этом мире нет. Айдос-бию, хану каракалпаков, нет места».

— Значит, все, что мы делали на тое, не примут степняки?

— От бия не примут, — пояснил стремянный.

— А от хана?

Доспан опять задумался и сказал:

— От хана примут.

— Разве хан разумнее бия?

— Нет, сильнее бия. Айдос невесело засмеялся:

— Выходит, мне вновь надо родиться, и родиться ханом.

— Да, мой бий.

«Пастух все же Доспан, — подумал Айдос. — Не видит он ничего, кроме стада, и не знает ничего, кроме посоха. Степь только та, что за тырлом, небо только то, что над тырлом».

— Всегда ли ханы рождаются во дворце? — спросил стремянного Айдос.

«Конечно, ханы рождаются во дворце, иначе зачем нужны дворцы, если младенцев будут держать на голой земле…»- подумал Доспан и сказал:

— Да, мой бий. Засмеялся весело Айдос.

— Сынок, великие ханы рождаются в юрте, дворцы же для себя они строят сами.

Не знал таких ханов Доспан. Мир-то его был прост и узок: то, что за тырлом, и то, что над тырлом. Но если дедушка Айдос говорит, значит, есть такие ханы.

И Доспан согласился:

— Да, мой бий, великие ханы рождаются в юрте… На том они и порешили. Иных слов у путников не было, и дальше они ехали молча.

25

Перед рассветом кони вдруг вошли в воду. Не в реку и не в озеро — не было на пути ни реки, ни озера. Копыта потонули в мокрой траве, такой мокрой, что зачавкала она, захлюпала. Брызги холодные полетели во все стороны.

— Беда! — крикнул Доспан.

Бий вздрогнул, как от удара плети.

— Что, сынок?

— Вода в степи.

Доспан спрыгнул с коня и попал сапогами в глубокую лужу, глубокую и широкую. Что она широкая, это он понял, когда прошел вперед и не увидел края ее. Сапоги утопали в воде уже по щиколотку. Дальше, наверное, было еще глубже.

— Пропал аул…

— Э-э, зачем лить слезы прежде времени! — рассердился Айдос. — Поспешим-ка лучше.

Доспан влез в седло, и они погнали коней. Не напрямик через воду, а в обход ее.

Слезы лить, верно, рано еще было: не затопило аул. Но старая насыпь, преграждавшая путь паводку, едва сдерживала напор. Прибавится воды пальца на два — и перекатится поток через гребень, зальет землянки и юрты, понесет в степь жалкое добро аульчан.

Бегали по аулу женщины, словно куры, спугнутые с насеста, кричали дети, мычал встревоженно скот. Животные лучше людей и раньше людей узнавали о приближении несчастья.

— Где мужчины? — спросил степнячек Айдос. Убирают юрты. Бежать пора.

— Глупые, далеко ли убежите от воды… Догонит быстрее коня. Аул спасать надо. Эй, степняки! — Он стал сзывать мужчин, подъезжая то к одной, то к другой юрте:- Все на дамбу! С лопатами, мотыгами, мешками.

На зов старшего бия выходили из юрт мужчины и тут же возвращались обратно. Айдос стал срывать пологи.

— Вы что, оглохли? Дамбу размоет, если не поднимем ее на ладонь.

— Не о дамбе, о себе надо… — отвечали ему. Рассвирепел Айдос: людское недомыслие выводило его из себя. Да и кого бы оно не вывело из себя в такую минуту! Вот-вот паводок перекинется через насыпь и пойдет крушить аул. Не бежать, а плыть тогда придется.

— На дамбу! — завопил неистово бий. — На дамбу, глупцы!

Он и другие слова произнес — покрепче и пообиднее.

Однако не торопились аульчане к дамбе.

— Скорее! — звал Айдос.

Как козы, потерявшие хлев, кружились степняки у юрт, то собирались идти к дамбе, то, передумав, возвращались обратно.

Айдос раскрутил плеть и кинулся на упрямых аульчан.