— В пути отдохну.

Тут вскочил Кабул-бий, произнес угодливо:

— У меня отдохните, аул мой близ дороги на Хиву… — И поспешил к выходу, чтобы проводить хивинца до коня.

Всем хотелось избавиться от посланца хана, и больше всего Айдосу. Однако избавишься ли, передав посланца в руки Кабула? Нашепчет, проклятый, хивинцу такое, отчего взъярится тот и кинется к хану с доносом. А хан не замешкается с расправой над биями.

— Проводит вас, дорогой бек, мой помощник, — сказал Айдос. — Он знает аул, где путнику окажут достойное внимание.

Сказал и тем надеялся остановить прыткого Кабула, но не остановил. Хитрец прилепился к хивинцу, как овод к лошади, не оторвешь.

— Да, да, в моем доме вам окажут достойное внимание.

Пришлось идти рядом с Кабулом как с равным, делить с ним право хозяина. За порогом лишь, когда Кабул взял из рук Доспана повод и подвел гнедого к хивинцу и осталось лишь подсадить его в седло, Айдос напомнил о себе как о хозяине и старшем бии. Крикнул зычно:

— Али, на коня!

Слава богу, конь помощника всегда был наготове. Али взлетел в седло и подъехал к Айдосу:

— Что велишь, мой бии?

— Проводи бека до аула Бегиса и Мыржыка. Скажи братьям, что это наш гость и что душа и тело его должны пребывать в покое и радости…

— Хорошо, мой бии.

Хивинец и Кабул были уже в седлах. Кони, осторожно ступая по зыбкому песку, пошли вниз. Али тоже тронул своего чалого.

— Будь рядом с хивинцем, стремя в стремя, — бросил вслед стремянному Айдос. — Не оставляй его наедине с Кабулом, не дай хитрецу заманить гостя в свой аул.

Понял, бии!

Чалый под доброй плеткой поспешил за гнедым и вороным, настиг их у подножия холма, поравнялся, и дальше степной тропой кони пошли уже рядом, стремя в стремя.

Постояв на песчаном гребне минуту-другую и тем как бы простившись с гостем, Айдос вернулся в юрту.

Безмолвна была юрта. Бии пребывали в том же состоянии испуга и растерянности, в какое их поверг своим появлением посланец хана. Орынбай, едва не убивший своим презрительным смехом не названного еще хана, теперь смотрел на Айдоса виновато, стыдился вроде бы сотворенного только что и ждал укора. И все ждали укора. Но иные слова произнес Айдос, и не было в них гнева и обиды, были досада, боль разочарования и великая тоска.

— Не пришло время собрать наши пальцы в кулак, — сказал Айдос, опускаясь на красный ковер почета. — Смотрим мы все в разные стороны. И стороны эти — Хива, Бухара, казахское ханство. Кабул уже выбрал свою сторону и направил туда коня. Последуем и мы его примеру. Оседлаем черных коней измены нашему делу и поскачем прочь от этой юрты, в которой наши отцы решали судьбы своего несчастного народа.

Бии молчали, а должны были кричать негодующе: в измене обвинил их Айдос. Может ли степняк снести такое? Но вот снесли. Прав, видно, был Айдос.

Правда, не все. Умный, рассудительный и гордый Маман сказал:

— Не поскачем.

— Отчего же? — скривил губы Айдос.

— Некуда скакать.

— Степь широка. Дорог не счесть…

— Степь широка, верно. И дорог не счесть, да отцы завещали нам одну: в русское ханство.

— Да, да! — вспомнили вдруг бии завещание отцов, загалдели, устыдившись своей беспамятливости. — Да, да!

Айдос поднял руку, утихомиривая биев, хотя их галдеж был теперь сладок ему и как целебный настой из трав исцелял нанесенные ими же раны. Утихомирил все же. И в тишине произнес:

— Маман-бий! Бог, должно быть, подсказал вам те слова, что услышали мы сейчас. Да, к русским надо протянуть руку за помощью, не простят нам сыны и внуки забывчивости нашей. Только как пожмут русские нашу руку, если нет единства у нее?

— Не пожмут, — согласились бии.

— Да, верно, — повторил за биями Айдос. — Только объединившись, мы и защититься сможем, и пожать по-братски руку русских.

— Ханство, значит? — бросил опять, как камень, свое старое Орынбай. Правда, бросил без насмешки теперь, и не в Айдоса, а просто так, чтобы освободиться от давящей его тяжести.

— Ханство! — утвердил Айдос. — Каракалпакское ханство.

— Ойбой! — испуганно вскликнул Ещан-бий. — Трудную дорогу мы выбираем, братья. Не потерять бы коней в пути…

— Не потеряем, — успокоил его Айдос. — А потеряем, так ведь только коней. Сердце сбережем.

9

У самого озера, когда за его прибрежными камышами стал виден холм и на нем нарядные юрты Бегиса и Мыржыка, хивинец спросил Али:

— Куда ведешь нас, каракалпак?

— К месту, где душа и тело ваши будут пребывать в покое и радости.

— Ха, ты оказывается, знаешь, чем лечить недуг сердца.

Али насторожился.

— Или вы были здесь, бек?

Тихим смехом ответил хивинец. Что-то сладкое, видно, вспомнил, облизнулся вроде бы.

— Был… Здесь-то и занемог.

Еще больше насторожился Али: уж не Мыржык ли с Бегисом влили яду в сердце этого племянника хана своими жалобами на старшего бия!

— Это аул младших братьев Айдоса, — пояснил Али. — Молодой аул, юрты недавно поставили здесь, место необжитое.

Кабул добавил свое, охотничье:

— Чудное место! Птицы бегающей и плавающей не счесть. Из-под копыт коня стаей взлетают. Голыми руками брать можно.

— Голыми?! Хорошо бы, — опять засмеялся хивинец. — Веди, веди нас, каракалпак, в свое сказочное место.

Не о тех птицах, что гнездятся в камышах, говорил, Посмеиваясь, хивинец. Это и охотник Кабул понял.

— На кого любите охотиться, дорогой бек? — поинтересовался Кабул, глянув при этом лукаво на хивинца, вроде бы подбивал его на откровенность. Учуял какую-то тайну за словами бека. Веселую тайну.

— На бегающую, — ответил хивинец, хихикая.

— Охотясь и занемогли?

— Занемог… Сердце потерял. Встретил тут у колодца молодуху красоты невиданной. Звезда синего неба, нет, луна среди звезд. Что лицо, что стать! Дева роз.

— Жена Мыржыка, видно, — закивал головой одобрительно Кабул. — Все джигиты, говоря о ней, цокают языками.

— И я уподобился цокающему. Напоила коня моего и мне обещала пиалу чая, если спешусь и загляну в юрту. Заглянул бы, да торопился к Айдосу передать приглашение хана. Служение правителю, сами понимаете, первое дело, грех замешкаться в дороге.

Не зря, оказывается, тревога закралась в душу Али. Не для отдыха выбрал он аул Бегиса и Мыржыка, а для утоления своих недобрых желаний.

— Невестка нашего Айдос-бия, верно, хороша, — присоединился как бы к похвале Кабула стремянный, однако не о возвышении Кумар думал, вступая в разговор. Хотел напомнить гостю о пределе желаний, предостеречь от опасного шага. Глумление над гостеприимством степняков бог знает как отзовется в их душах.

Предостережение Али не дошло до хивинца. Может, и дошло, да не обратил он на него внимания. Ни к чему гостю были опасения стремянного и слова его грустные тоже ни к чему. Думал о своем и плел свое:

— Теперь наказ хана выполнен, могу заглянуть в юрту молодухи, выпить ту пиалу чая, что предлагала мне утром. Чай-то у нее, надеюсь, крепкий да горячий, утолит жажду страдающего. Ой, приманчива эта молодуха, не минуешь ее юрты…

Искал зла Айдосу и творил его Кабул, а такое, задуманное хивинцем, не принял. Покоробила его прихоть бека. Унижала она не одного Айдоса, унижала всех степняков и самого Кабула. Стать же против гостя явно не смел. Защититься лишь хватило решимости, остановить его, бросить на тропу камешек:

— Муж-то молодухи, наверное, дома…

Откинул хивинец камешек, не глядючи и не почувствовав тяжести.

— Сказала, нет дома, в отъезде…

— Не был, а теперь может и быть, — попытался Кабул снова подбросить под ноги гостя камешек. — На коне уехал, на коне и вернется, длинные ли дороги молодого хозяина, на закате солнца любая кончается…

— Ждала бы, так не звала пить чай… Я-то уж этих молодух знаю. Муж за порог, джигит — к порогу. Не раз такое случалось, и лицом к лицу с хозяином не сталкивался. Меня Рахим-хан так и называет — «удачливый джигит». При живом Елтузер-инахе мы с ним ладно погуляли у молодух, не один полог приподняли в темную ночь. Могли бы погулять и теперь, да ханские сапоги тяжелые, не перешагнешь в них порог запретной половины дома.